ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Антон КЛЮШЕВ


Об авторе. Контакты

ГЛАВА 2

 1    2    3    4    5    6    7    8

............................................................

Каждый день на сон грядущий он увещевает меня не уходить да объясняет, как его одеть, когда помрёт, что в гроб положить, сколько заплатить сторожу, сколько батюшке, как читать над ним псалтирь правильно, и ещё даёт кучу всяких наставлений, которые мне в одно ухо влетают, а в другое — вылетают. Каждый раз при этом я думаю о чём-то своём. Например, сегодня о том, что хорошо бы прихватить с собой дедовы ножницы и остричь завтра Яшку. «Будет ему доброе дело от меня вместо выбитого зуба. Сколько можно носить на башке миллион гнид?»

Михеич шумно чешется, позёвывает, кряхтит — в общем, устраивается поудобней. Наконец, замирает. Как обычно, интересуется:

— Яку же сказку поведать тебе днесь?

«Вот это куда лучше, чем про похороны! Правда, сказки у старика больно скучные... Вчера рассказывал про блудного сына. Неинтересно потому, что так не бывает. Парень тот, что батю кинул, — просто конченый гад. На фига о таких истории сочинять? А тут ещё Михеич выдал: Чти отца и матерь твою, да благо ти будет, и да долголетен будеши на земли... Издевался надо мной, что ли? Я бы чтил... Да где их взять-то? Отца и мать? Надо попросить, чтобы он такое рассказал, что на мою жизнь похоже, и чтобы в конце всё хорошо закончилось»...

— Деда, а Бог всё может?

— Да, Он всесильный, сынок...

— А мамку с папкой воскресить не может... Расскажи такую сказку, чтобы сумел!

Старик тяжко вздыхает:

— Про Иова на гноище слыхал?

— Не-а... Кто такой?

— Давно это было, за тыщу лет до Христа...

* * *

Роясь в мусорной куче поблизости от землянки, я издалека замечаю приближающегося Флинта. Судя по походке, он пьяный. Я не прерываю своего занятия — Михеич-то уверял, что меня не тронут. К тому же, неподалёку бригада рабочих занимается сортировкой мусора. Да если бы их и не было, разве одноногий меня догонит? И не до него мне вообще: я занят поисками шмоток для Яшки. Уже почти всё нашёл, сталось рубаху и носки. Точнее, носки-то я разыскал, но рваные. А хочется такие же, как и штаны — чтоб новьё было. Когда их увидел, просто обомлел: аккуратно упакованы, даже отутюжены. Точно новые! Про такие шмотки Юрка говорил: «мухи не трахались». Сам бы их носил, но мне они маловаты будут. Яшке — в самый раз.

Покачиваясь, Флинт останавливается напротив и затягивает песню:

«Бы-ва-ли дни ве-сё-лые...»

Дальше первой строчки у него не получается, и он повторяет её раз за разом. После очередного напева я теряю терпение:

— Хорошо тому живётся, у кого одна нога, и порточина не рвётся, и не надо сапога!

Флинт набычивается:

— Ты, лох бацильный! Да я тебя вот этими руками у-дав-лю!

Он жестом пытается изобразить, как будет меня давить, но тут же теряет равновесие и валится навзничь. Хорошо, рядом мусорная куча, а то бы точно разбил башку! Пока он силится встать, я отвечаю:

— У меня дружок есть, Юрка. Знаешь, что он делает с такими, как ты? Голову отрезает и играет с ней в мячик. Будешь вякать, позову. У него жена рожала, а я помогал. Понял? Юрка за меня любого убьёт, даже твоего Кота...

Кажется, Флинт не слышит моих слов. После очередной неудачной попытки подняться он призывает меня на помощь:

— Ну-ка, подмогни мне, шнурок.

В ответ я делаю ему неприличный жест:

— Обсоси гвоздок!

— Стремаешься, шнурок? За-зря! Флинт мухи не обидит...

Нащупав в кармане остро заточенный гвоздь, я осторожно приближаюсь к пьянчужке:

— Смотри, не балуй — кричать буду...

От него разит мочой, перегаром и потом. Вблизи рожа Флинта представляет собой совсем жуткое зрелище. Из опухших, покрытых болячками губ сочится гной вперемежку с кровью. Глаз, казавшийся мне раньше заплывшим, на самом деле отсутствует. Сквозь узкую щелочку виднеется что-то очень похожее на мясо. Нос покрыт то ли болячками, то ли бородавками. С небритых щёк свисают красные струпья.

Он протягивает руку, бормоча что-то нечленораздельное. Я бросаю взгляд в сторону рабочих в синих комбинезонах. Они сосредоточенно орудуют вилами. Если заорать, услышат. Да и Михеич где-то поблизости. В тот момент, когда моя ладонь касается его шершавой, как кирпич, кожи, тиски сжимаются. Я не успеваю сообразить, что произошло, настолько ловко он подсекает меня деревянной ногой, валит на землю и зажимает рот. Подмяв под себя, Флинт наваливается на меня сверху. Не в силах вырваться, я с ужасом вижу, как на его вмиг протрезвевшей роже блуждает жуткое подобие улыбки.

— Хана тебе, шнурок...

Изо рта Флинта капает зловонная пена, но не это наводит ужас... Я вижу, как его изуродованный глаз открывается шире и обнажает пульсирующую под веком красную слизь. Отбросив в сторону ненужную клюку, он начинает меня душить. Вырваться не получается: уж больно крепко он придавил меня к земле. Даже пискнуть невозможно: одной рукой одноногий затыкает мне рот, другой — сдавливает горло.

Выдернув из кармана гвоздь, пытаюсь дотянуться до руки, сжимающей мне горло. Получается не сразу. В голове уже начинает мутиться, когда заточка оказывается совсем близко от его багровой морды. Из последних сил ширяю остриём в горящий ненавистью глаз. Гвоздь легко входит внутрь, и горячая струя крови плюёт мне прямо в лицо. Не мешкая, наношу ещё один удар.

Флинт испускает дикий вопль, переворачивается на бок и хватается за глаз. Я вскакиваю и без раздумий выбрасываю гвоздь подальше, куда-то на середину огромной мусорной кучи. На вопли раненого начинают сбегаться рабочие. Пора сматываться. Подхватив пакетик со шмотками, бросаюсь к нашей землянке.

Теперь на свалке оставаться опасно. Надеюсь, Михеич на меня не обидится, если я позаимствую у него немного сала... Не подыхать же в дороге с голоду?

В землянке как всегда темень тьмущая. Одну за одной ломаю с десяток сырых спичек, пока, наконец, мне удаётся зажечь свечу. Юркнув в изголовье нар, нащупываю подвижную доску, отодвигаю в сторону, сметаю землю с заветного кирпичика, поднимаю его и хватаю свёрток. Увесистый — надолго хватит...

Сунув прихваченное в тот же пакет, где лежат вещи для Яшки, я задуваю свечку и уже у самой лестницы слышу: кто-то копошится у входа. Сердце уходит в пятки. Неужели Кот? Я опускаю пакет на землю и на цыпочках отступаю к печке. В темноте на полке пытаюсь нащупать нож, но вместо него в руки попадаются ножницы. «Сойдут и они!»

Стараясь не шуметь, опускаюсь на пол и прячусь под нары...

Со скрипом отворяется дверь, затем шуршит полог. От грузных шагов начинает поскрипывать лестница. «Это Михеич». Я прячу ножницы в карман. «Вылезать или сидеть тут? Вот чёрт! Сейчас он заметит отодвинутую доску на нарах и поймёт, что кто-то обнаружил тайник. Да и пакет на виду... Из него так и выпирает шмат сала. Придётся сидеть тут. Пусть думает, что я отлучился»...

Подойдя к печке, Михеич спотыкается о пакет:

— Чудно, однако! Что сие такое?

Чиркает спичка. Сейчас он зажжёт свечу и разглядит, что в пакете... И точно: я слышу, как шелестят целлофан и газета. Затем всё стихает. Доносится только тяжкое дыхание старика, сопровождаемое хрипами в груди. Наконец, он подаёт голос:

— Ага, разумею... Тут мальца добыча, трогать нельзя — грех. Надобно Иакову снести одежонку, коль обещал...

«Слава Богу, не заметил! А шмотки снесу, конечно... Лишь бы Яшка пришёл... Может, в таборе и схорониться на время?».

Тем временем Михеич продолжает бормотать:

— Михайло, мил человече, вечор не серчал на мальчонку, руки не поднял... Бог даст Михайло и моего ребетёнка, Антошеньку, приютит и будет ему там терпимей, чем здесь... Цыгане — тоже человеки, во Христа веруют... Как не приютить, коль беда такая пришла?

«Всё ясно: с утра старик успел побывать в таборе. Хорошие вести принёс: не хватало ещё, чтобы после этой драки Михо добавил Яшке за эти поганые шмотки. Нормальный мужик этот Михо, уж если за такое простил, — жить у них можно»...

Слышно, как Михеич задувает свечу. Осторожно пробираясь в темноте к выходу, бубнит:

— Кот — худой человек, но супротив табора не пойдёт... Токмо бы малец в город не сбёг: мимо посёлка не прошмыгнёшь, а там Кот живёт и все его лихие люди... Э-хе-хе, Спиридон Михеич... Вот и нету у тебя внучка... Некому воды поднести да глаза закрыть... На всё воля Божья...

Как только его шаги стихают наверху, я выползаю наружу. Теперь ясно, что нужно делать. Старик сам подсказал мне, где искать защиту. «В город сейчас нельзя — остаётся табор... Пойду к Яшке, пусть замолвит словечко. Лишь бы он зла не помнил. Вдобавок я вон сколько добра приволоку: гора окурков, одёжа, сало... Надо бы ещё пару свечей захватить и махорки. Михеич прячет её под лестницей. Куда ему столько? Вернётся, пусть думает, что здесь Кот был да всё перерыл. А если дед в табор наведается, подходить к нему не буду»...

* * *

Сидя на корточках, Яшка сосредоточенно изучает принесённые вещи:

— Добри шмотки! Повезло тоби: багатий смитник! И чого ти в одних штанях ходишь? (Добрые шмотки! Повезло тебе: богатая свалка! И чего ты в одних штанах ходишь? — укр.)

Осмотрев каждую вещь, он замечает, что в пакете нет ни одной рубахи. Беззлобно бурчит:

— Дожився: штани одни, а сорочек ще менше. (Дожил: штаны одни, а рубах ещё меньше. — укр.)

Я показываю ему на свёрток:

— Хрена там, сорочки? Знал бы ты, чё тут лежит!

Не выпуская из рук куртку от спортивного костюма со сломанной молнией, он косится в сторону свёртка:

— Пойисти принис? Добре! А то мамка ще з ранку обрадував: у вбогого щодня пист! (Поесть принёс? Хорошо! А мамка ещё с утра обрадовала: убогому сегодня пост! — укр.)

— Какой там «пист» (пост — укр.)? Сало будем рубать от пуза!

Я начинаю разворачивать газету. Подмигиваю Яшке:

— Ничего, что без скатёрки?

В предвкушении еды Яшка откладывает в сторону куртку:

— Хоч з корита, та досита. (Хоть с корыта, лишь бы досыта. — укр.)

В газете оказываются замотанными два свёртка: большой и маленький. Маленький перетянут бечёвкой, большой завёрнут ещё в одну газету, так же пропитанную жиром, как и первая. Ясное дело: сало тут. Яшка глотает слюни:

— Спершу так будемо йисти, потим на вугиллях спечемо... (Сперва так поедим, потом на углях запечём... — укр.)

Шмат действительно знатный: в ладонь толщиной, с прожилками мяса, аппетитной кожицей, которую так здорово запечь над углями, облепленный лавровыми листиками, присыпанный солью и красным молотым перцем. Лизнув его вдоль прожилок, я ощущаю восхитительный привкус специй. Ожидая, пока кристаллики соли растворятся во рту, я мечтательно закрываю глаза:

— Эх, Яшка, сегодня схаваем, а чё завтра делать будем?

До меня доносится:

— Ага, як мамка говорила: зализ кит на сало та й кричить: «Мало!» (Ага, как мамка говорила: залез кот на сало и кричит: «Мало!» — укр.)

— Чем резать-то будем? Нож есть?

— Немае... (Нет... — укр.)

Я вспоминаю о прихваченных ножницах:

— Погодь-ка... Глянь, что у меня есть! Как поедим, твои патлы срежем. Нехрен вшей разводить...

Наевшись до отвала, мы в изнеможении падаем на травку. Я вываливаю на постеленную между нами газетку прихваченные окурки. Их штук двадцать, не меньше. Теперь можно и подымить... «Вот это жизнь! Уж подфартило, так подфартило!». И всё же одна мысль не даёт мне покоя: возьмут ли в табор? А если возьмут, как оно там будет? Боюсь, с моим-то характером вряд ли задержусь там надолго. Но мне надолго и не нужно: перекантоваться бы, пока Кот успокоится, да добраться потом до города...

— Яшка, а меня в табор примут?

Он давится дымом и долго не может прокашляться. Наконец сбоку доносится его недоумённый голос:

— Ти чо, окосив вид сала?! На смитнику уси е — барахло, жратва... А в табори голодно. У Михо дитей пьять душ, як усих нагодувати? Кажи, тебе твий дид бив? А Михо буде! (Ты что, окосел от сала?! На свалке всё есть — барахло, жратва... А в таборе голодно. У Михо детей пять штук, как всех накормить? Скажи, тебя твой дед бил? А Михо будет! — укр.)

— Нельзя мне назад возвращаться: я Флинта убил, Михеича обчистил... Ты чё, не понял? Это его сало...

— Не брешешь? Флинта убив? Ото и дивлюся: у тебе сорочка в крови. (Не врёшь? Флинта убил? А то я и смотрю: у тебя рубаха в крови — укр.)

— Ну, может, не убил, но покалечил, это точно: последний глаз ему выбил заточкой...

Яшка присвистывает и с сожалением произносит:

— Погано, що не убив — вин Котови скаже, хто його покаличив. Треба було убивати. Тепер тебе не можна повертатися до дида. (Плохо, что не убил — он Коту скажет, кто его покалечил. Надо было убивать. Теперь тебя нельзя возвращаться к деду. — укр.)

— Ото ж... Чё и спрашиваю про табор! Так возьмут или нет?

— Не знаю... Як Михо скаже. (Не знаю... Как Михо скажет. — укр.)

— А ты сгоняй да спроси.

Он поднимается, но уходить не спешит. С сомнением в голосе интересуется:

— А чо ти вмиешь робити? У табори працювати треба: красти, гроши просити. Не захочешь — Михо спершу побье, инший раз и вбити може. Вин такий: бье, а плакати не дае... (А что ты умеешь делать? В таборе работать надо: воровать, деньги просить. Не захочешь — Михо сперва побьёт, другой раз и убить может. Он такой: бьёт, а плакать не даёт... — укр.)

В ответ усмехаюсь:

— Оно и видно, как ты работаешь!

Яшка присаживается на корточки и отвечает грустным голосом:

— Так мени и йисти дають тильки недойидки. Що собакам, те и Яшци. Михо говорить: пуття з мене, як з козла молока. Раниш гроши просив, тепер хана, пизно. Добре подають малим дитям, а я вже вирис. Що ще? Красти почну — ловлять. Не дав Бог дитю таланта. (Так мне и кушать дают только объедки. Что собакам, то и Яшке. Михо говорит: проку с меня, как с козла молока. Раньше гроши просил, теперь хана, поздно. Хорошо подают малым детям, а я уже вырос. Что ещё? Воровать начну — ловят. Не дал Бог дитю таланта. — укр.)

На ум приходит когда-то услышанная присказка:

— Совсем было цыган приучил лошадь не есть, да сдохла.

Он взвивается:

— Щоб я копита видкинув? Так я ще тебе переживу! (Чтоб я копыта отбросил? Да я ещё тебя переживу! — укр.)

— Ну ты простой, как три копейки... Хрена не уйдёшь от них? У меня своя беда, но за тобой-то Кот не охотится?

Яшка вздыхает:

— Звик вже... Ти тильки не думай, я теж працюю: дрова збираю, уночи багаття палю, казани писком чищу, воду ношу. Лежачого хлиба ниде немае... (Привык уже... Ты только не думай, я тоже работаю: дрова собираю, ночью костёр жгу, котлы песком чищу, воду ношу. Лежачего хлеба нигде нет... — укр.)

— Просить-то и мне уже поздно... Воровать умею, но только так: чтоб из-под носа — и тикать. Цыгане по-другому воруют, незаметно... Трудно этому научиться?

— Не навчишся плавати, поки до вух води не наберешь. Як менты по заднице надають, розумнишным станешь. Та й Бога не можна забувати. Як Михо говорить: и лиходий просить Бога, щоб украсти. (Не научишься плавать, пока в уши воды не наберёшь. Как менты по заднице надают — умнее станешь. Да и Бога нельзя забывать. Как Михо говорит, и злодей просит Бога, чтоб украсть. — укр.)

— Это точно! Ладно, вали в табор... Только скорее, а то Кот уже небось рыскает...

Яшка крестится:

— Укрий, захисти и помилуй! (Укрой, защити и помилуй! — укр.)

Вскочив, он бегом устремляется вверх по косогору. Я разворачиваю второй свёрток — тот, что был поменьше. Господи! Одуреть можно!

— Яшка!!! Подь сюда! Ну, скорее!

Когда он подбегает, его глаза округляются и вылезают из орбит:

— Ух, ти! Гроши! У дида украв? Це ж скильки хлиба можна купити? И ковбаси одеськой ... Та й курива! Що тепер будеш робити? Дай мени трохи! Хоч одну гривню. (Ух, ты! Деньги! У деда украл? Это же сколько хлеба можно купить? И колбасы одесской... Да и курева! Что теперь будешь делать? Дай мне немного! Хоть одну гривну. укр.)

Я протягиваю ему пять гривен:

— На, только сховай получше! Это тебе за разбитую башку. Михо скажешь: принесу ему десять гривен, если в табор возьмёт. Уговоришь его — получишь ещё пятёру.

Одуревший от счастья Яшка падает на колени и со всей серьёзностью просит:

— За пьять гривень можешь бити мене ще по голови, щоб аж искри посипалися. Зуб вибити не дорого — гривня! На, бий! (За пять гривен можешь бить меня ещё по голове, чтобы аж искры посыпались. Зуб выбить не дорого — гривна! На, бей! — укр.)

При этом он закрывает глаза и наклоняет голову:

— Тильки не убий! (Только не убей! — укр.)

Я легонько толкаю его ладонью в лоб:

— Очумел?! Чтоб я на это деньги тратил? Ты лучше зайди в посёлок, купи сигарет, лимонада и белого хлеба. Грошей у тебя хватит.

Яшка недовольно морщится:

— У мене грошей, як у жаби пирьив... Давай ще трохи! (У меня денег, как у жабы перьев... Давай ещё немного! — укр.)

— Принесёшь — отдам!

Он не двигается с места:

— Родись, хрестись, помирай — на все грошики давай! (Родись, крестись, помирай — на всё грошики давай. — укр.)

— Ладно, держи...

...................................................

 1    2    3    4    5    6    7    8

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com