ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Антон КЛЮШЕВ


Об авторе. Контакты

ГЛАВА 2

 1    2    3    4    5    6    7    8

............................................................

Собрав разбросанное на траве тряпьё, бросаю в костёр. Туда же следуют его стоптанные башмаки. Их можно было бы оставить себе про запас, но, ради такого случая, перебьюсь. «Неужто не найду на свалке что-нибудь подходящее? А этот пусть добирается в свой табор голым и босым»...

Язычки пламени быстро охватывают вещи. Услышав потрескивание, цыганёнок поднимает голову и вмиг оценивает происшедшее:

— Гэй, ти чого? (Эй, ты что? — укр.)

Он выскакивает из воды и тут же падает, поскользнувшись на мокрой глине. Выронив только что пойманного рака, бросается к костру. «Беги-беги, дурак, мне только того и надо»... В тот момент, когда он протягивает руки к огню, я наотмашь бью его по голове отрезком трубки. От удара она гнётся и окрашивается кровью. Цыганёнок хватается руками за голову и валится боком на землю, едва не угодив в огонь. Отбросив в сторону негодную уже трубку, я прыгаю на него сверху и начинаю молотить кулаками куда придётся:

— Это тебе за мать, падла! Это — за меня! Это — ещё раз за мать...

Вначале он пытается сопротивляться и даже выкрикивает угрозы. Но что для меня его тычки, когда они наносятся слабеющими руками из неудобной позы, лёжа на боку? Не обращая внимания на его потуги достать меня кулаком в лицо и пользуясь тем, что время от времени он раскрывается, я методично и хладнокровно молочу его в самые уязвимые места: в грудь, в шею, в лицо. Довольно скоро он перестаёт отражать мои удары и только скулит от боли, прижимая руки к голове.

Схватив одной рукой его за волосы, другой я тянусь к своей трубке. На ней с одного края — острые концы. «Попытается встать — пырну». Трубка лежит прямо напротив его лица. Сквозь растопыренные, измазанные кровью пальцы он наблюдает за моими движениями. Не отнимая рук, выводит тоненьким, жалобным голоском:

— Не убивай мене... (Не убивай меня... — укр.)

В ответ я только сильнее прижимаю его голову к земле, но, вместо того чтобы продолжить задуманное, к своему стыду начинаю плакать. Паршиво, что цыганёнок слышит мои всхлипывания, но остановиться — выше моих сил. Моя рука слабеет, и он поворачивает ко мне лицо:

— Не убивай, Христом Богом прошу... Забери мий хрестик... Вин золотий! (Не убивай, Христом Богом прошу... Забери мой крестик... Он золотой! — укр.)

Я отпускаю его волосы и отшвыриваю трубку в сторону, чтобы он не дотянулся. Вытираю рукавом слёзы. Цыганёнок скулит ещё жалобнее:

— Визьми мий хрестик, в Одеси святили... (Возьми мой крестик, в Одессе святили... — укр.)

Продолжая держать одну руку у лица, другой он нащупывает на шее цепочку и, перебирая пальцами, ловит крестик:

— Бачишь? Визьми соби... (Видишь? Возьми себе... — укр.)

«Что за крестик — не разобрать: перепачкан кровью. Да и не нужен он мне: свой есть»...

Не теряя бдительности, я поднимаюсь и отползаю чуть в сторону. В траве тлеет последняя треть брошенной перед началом драки сигареты. «Надо покурить и успокоиться». Пучком травы вытираю пальцы от крови и поднимаю окурок. После пары затяжек приказываю:

— Иди рожу умой! И не хрен говорить мовой...

Он опасливо поднимается, не сводя с меня глаз и продолжая держаться одной рукой за крестик. Сделав пару шагов в направлении к речке, неожиданно бросается вверх по косогору. «Во гад! Сейчас добежит до табора, свиснет своих, и начнётся»... Не очень понимая, что буду делать, когда его догоню, срываюсь следом. «Потом что-нибудь придумаю»...

Бегу изо всех сил. «Ну и шустрый! Хоть и босой, а несётся как угорелый»... Настигаю его у самой дороги. Выбросив ногу, ставлю подножку. Он валится в дорожную пыль, пытаясь руками смягчить удар о землю. У него это получается, и он тут же ловко переворачивается на спину. Сжав кулаки и выставив в мою сторону ноги, смотрит на меня ненавидящим взором:

— Не пидходь, убью! (Не подходи, убью! — укр.)

Дорожная пыль, смешавшаяся со слезами, кровью и потом, грязными струйками стекает с его лица, груди и стёсанных коленей. «На хрена я на него напал? И как теперь втолковать ему, что я не собираюсь никого убивать? Да и не умею этого делать»...

— Пошли помоемся.

Он не двигается с места.

— Ты чё, оглох? Не буду тебя трогать, не бойся...

Не обращая внимания на протянутую руку, он поднимается и, прихрамывая, начинает спускаться к реке. Я иду рядом. Мне бы тоже помыться: за этим-то и шёл сюда. В мою сторону цыганёнок не смотрит. Шмыгает носом, трёт ушибленные места, плюётся кровью:

— Ты мени зуб вибив! Голову розбив... Мобуть, черепушку проломив! (Ты мне зуб выбил! Голову разбил... Может, черепушку проломил! — укр.)

— Дай посмотрю!

Я пытаюсь докопаться до раны, но мешают густые и слипшиеся волосы.

— Надо стричься, у тебя вшей миллион.

Он морщится от боли:

— Мозок не выдко? (Мозги не видно? — укр.)

— Не, кажись всё цело... Только кровяка...

Цыганёнок останавливается и отступает чуть в сторону:

— Душити будешь? Хочешь мене втопити? (Душить будешь? Хочешь утопить меня? — укр.)

— Дурак, что ли? У меня цыган мамку избил, хотел меня в табор забрать. Она потом и померла от этого. Понял?

Его лицо искажает гримаса:

— Я не цыган! Чи не бачишь? (Я не цыган! Не видишь? — укр.)

— Хрен тебя знает. Сам сказал, я тебя за язык не тянул... Тот тоже на мове орал: «Убью, падла! Виддай щеняти!». (Убью, падла! Отдай щенка! — укр.)

— Що з того, що казав? Я не цыган! (Что с того, что сказал? Я не цыган! — укр.)

— А кто?

— Украинец, з пид Винницы. (Украинец, из-под Винницы. — укр.)

До меня начинает доходить, как жестоко я ошибся:

— Тебя украли?

— Чому украли? Купили! Усе одно удома було гирше. (Почему украли? Купили! Всё равно дома было хуже. — укр.)

Я протягиваю ему руку:

— Антон... С Приднестровья. Вообще-то русский.

Он несмело тянется к моей руке, словно опасаясь подвоха:

— Яшко.

— Да не бойся ты, знал бы, пальцем тебя не тронул. Пошли мыться...

Он послушно кивает головой, и мы направляемся к берегу.

— Ты чё, по-русски совсем не можешь?

— В Одеси було навчився, потим забув. У табори и так, и так говорять. Тепер усе розумию, а балакать не звык. (В Одессе было научился, потом забыл. В таборе и так, и так говорят. Теперь всё понимаю, а говорить не привык. — укр.)

Про себя отмечаю: «Получается у нас с ним всё наоборот: я по-хохляцки понимаю, но не говорю, этот — по-русски»...

— А чё ты в Одессе делал?

— Крав на «Привози». Що ще? (Воровал на «Привозе». Что ещё? — укр.)

— И как ты туда попал?

— Вид витчима до моря тикав.

— А чё в таборе делаешь?

— На «Привози» молдаванам потрапився. У их погано було, били дуже сильно. Потим Михо купив мене. Вин добрий, бье тильки по святах, коли пьяний. (На «Привозе» молдаванам попался. У них плохо было, били очень сильно. Потом Михо меня купил. Он добрый, бьёт только по праздникам, когда пьяный. — укр.)

— Хорошие у вас праздники, коли морду бьют...

В ответ он шмыгает носом и всхлипывает.

* * *

Выудив из внутреннего кармана малюсенький обмылок, я неспешно счищаю с него хлебные крошки и табак. Нашёл сегодня на свалке. Пахнет духами, наверное, иностранное. Яшка сидит у воды, поджав колени к подбородку, и дрожит.

— Чё, цыганский пот прошиб?

Сняв куртку, бросаю ему под ноги. Он быстро натягивает её, пытается застегнуть, но никак не может справиться с поломанной молнией. «Хорошо, я взял с собой тёплую одёжу... Виталькин куртец — это не мешок гвоздей, это — вещь! Перед уходом ещё засомневался: может, оставить? А потом подумал: тепло-то оно тепло, но после помывки не помешает. Даже подкладку отстёгивать не стал».

Наконец Яшка откликается, выбивая зубами дробь:

— Як-кий ще пит-т-т? (Какой ещё пот? — укр.)

— Пацан один знакомый, Юркой зовут, говорил так, когда дубаря ловил (замёрзнет — жарг.)

— Я не цы-цы-ган!

— Слышал, не глухой.

Я сбрасываю одежду.

— Слышь, Яшка! Я тебе свою куртку отдам, чтоб до табора с голой жопой не шёл. Только сейчас не уходи, мне постираться надо и помыться.

— А чого зараз не можна? (А почему сейчас нельзя? — укр.)

— Того не можна, что приведёшь ты своих будулаев, тут они мне кишки и выпустят. Как Прошке!

Я подмигиваю ему, давая понять, что всё о них знаю.

— Ти зи смитника? (Ты со свалки? — укр.)

Намыливая свои тряпки, я не выпускаю его из виду. Знаю этот народец: зубы заговорит, а сам тикать. Но меня не проведёшь.

— Чё ещё за «смитник»? Свалка?

-Ага, де Кит найголовнишый и де одноногий живе. (Ага, где Кот самый главный и где одноногий живёт. — укр.)

— А я у старика Михеича. Знаешь такого?

Яшка кивает головой:

— Добрий старий, наши його поважають. (Хороший старик, наши его уважают. — укр.)

Понизив голос, я сообщаю ему страшную тайну:

— Одноногий хотел меня убить и сварить суп. Но я сбёг. Ты туда не ходи, а то убьют!

Услышав такое, согревшийся было Яшка вновь начинает дрожать как осиновый лист. С самым серьёзным видом я добавляю:

— Ничего, я этого Флинта прибью... А потом Кота. Что за дела, людей хавать? Мало на свалке жратвы? Да хоть задницей жри!

Расстелив барахло на солнышке, предлагаю:

— Спечём раков?

Яшка кивает головой. Я подкладываю в угасающий костерок дров и уже без спроса беру сигарету:

— Чё сидишь там? Иди к огню, вон жар какой!

Усевшись у огня, Яшка вновь старательно кутается в куртку. Кивнув в сторону косогора, сообщает:

— Дивися, сюди Петюн йде. (Смотри, сюда Петюн идёт. — укр.)

— Ховай сигареты в куртку!

Пока он прячет пачку в карман, я натягиваю на себя мокрые трусы. Первым к костру подбегает Малыш: обнюхивает нас поочерёдно, затем внимательно изучает копошащихся в садке раков. При этом потешно наклоняет голову то влево, то вправо. Подходит Петюн:

— Кто куревом угостит, тому счастье будет!

Я протягиваю ему окурок:

— Больше нема...

Яшка вытягивает шею:

— Який таке щастя? (Какое такое счастье? — укр.)

Петюн усаживается у огня, молча докуривает до самого фильтра и только затем неспешно достаёт из заплечной сумки бутыль:

— Вина хотите, голытьба? Или вам ещё рано?

Я возмущаюсь:

— Чё это рано?

Сверкнув в сторону Яшки глазами, Петюн соглашается:

— Ага, в самый раз. Особенно цыганче хохляцкой. Кто это тебя так разукрасил?

Опасаясь, как бы Яшка не сболтнул ничего лишнего, спешу пояснить:

— Он раков ловил, а тут пацаны с хутора... Короче, одёжу отняли, морду набили. Я пришёл, пендюлей им навалял...

Петюн косится в сторону костра, где из-под золы выглядывает полусгоревший башмак:

— Верю! Що правда, то не грих. (Что правда, то не грех. — укр.) Также, Яш? — Петюн срывает зубами пробку с бутылки и хитро косится на Яшку.

Тот разглядывает сбитую коленку и делает вид, что не слышит. Петька прикладывается к горлышку и не отрываясь выпивает половину. Протягивает Яшке бутылку:

— На, грейся, цыганча...

Пока он пьёт, я его поучаю:

— Своему Михо скажешь: есть один хлопец, он найдёт тебе шмотки на свалке ещё лучше, чем были. Понял?

Яшка передаёт мне бутылку и кивает головой. Перед тем как хлебнуть, я добавляю:

— Завтра придёшь сюда к вечеру, всё принесу.

Я протягиваю остатки вина Петьке и выковыриваю из углей почерневшего рака. Пододвигаю его прутиком Яшке под ноги:

— Зажевать надо, а то окосеешь...

Петюн смеётся:

— Знаешь цыганскую мудрость? На тоби гриш, купи рака, звари юшку та зьиж, рака продай, а мени гроши виддай! (На тебе денег, купи рака, свари суп и съешь, рака продай, а мне деньги верни. — укр.)

Он тут же лихо приканчивает вино и бросает пустую бутылку в реку.

Яшка улыбается, обнажив выбитый зуб, и при этом жмурится, глядя на опускающееся к косогору солнце:

— Добре, тепло стало... (Хорошо, тепло стало... — укр.)

Петюн достаёт из кармана окурок. Прикуривает от головешки:

— Добре — в пекло, бо там тепло, а пиди в рай, то ще й про дрова не забувай. (Хорошо — в ад, там тепло, а попадёшь в рай, так про дрова не забывай. — укр.)

Втроём мы дружно смеёмся над этой присказкой. Уминая раков, мы с Яшкой вполуха слушаем байки из жизни обитателей свалки. Наконец рассказчик умолкает и начинает сосредоточенно ворошить золу в поисках раков. Увы! Всё съедено... Глядя на Яшку, он сокрушается:

— Отак, двом — рак, третьому — юшка. (Вот так, двоим — рак, третьему — юшка. — укр.)

* * *

Вечером выкладываю Михеичу свои скудные находки: гнутую трубку, моток медного провода, чисто случайно попавшийся мне на глаза неподалёку от нашей землянки. Михеич обиженно поджимает губы, и мне остаётся только оправдываться:

— Пошёл стираться на речку, думал, скоро управлюсь, а там цыганёнка встретил. Короче, подрались... Я-то побил его, потом жалко стало, пришлось нянькаться.

Старик укоризненно качает головой:

— С нашего табора? Как звать-то испросил?

— Яшкой...

Михеич начинает причитать:

— Всуе обидел! Знамо дело, всуе... Хорошо, хоть покаялся... Жаль Иакова! Ему даже забедовать некому! Дома сызмальства смертным боем били — сбёг, в Одессе молдаванам попался — уж те глумились! Новый батька его, Михайло, казалось, добрый человек и тот, чуть что, отпускает затрещины! Дык ить, было бы за что! Иаков — кроткий малец, яко агнец... Ай, нехорошо! Молитву надобно прочесть...

— На сон? — спрашиваю я, косясь в сторону свёртка с едой.

— Нет, сей момент!

Спорить бесполезно, тем более что виноват. Покорно усаживаюсь коленями на нары и всматриваюсь в иконку с изображением Христа. Михеич начинает читать:

— Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое...

Я бормочу вслед за ним не очень понятные мне слова, вспоминая при этом, как отмывал от крови и грязи Яшку, как собирал ему листья подорожника да прикладывал их к голове, лицу, коленям... Даже поесть траву заставил, чтобы кровь изо рта не сочилась!

— Избави мя от кровей, Боже... Яко аще бы восхотел еси жертвы, дал бых убо, всесожжения не благоволиши...

Дочитав молитву, я призадумываюсь: «Про кровь-то понятно: где зло, там и кровь. Непонятно, как Господь про сожжение всего узнал? Вот ведь всё видит!». Мне становится страшно: «Завтра всю свалку перерою, а шмотки Яшке верну... И Михеич хорош... Как догадался, какую молитву прочесть?»

* * *

Я прихлёбываю из чашки жиденький отвар зверобоя. «Ну и добра у старика! И всё скирдует, скирдует... На фига ему столько? Взять, к примеру, травы... Каких только нет, все стены увешаны... Травы он не прячет... А хавчик прячет! Всегда достаёт из карманов ровно столько, чтоб хватило на один раз... Ясный пень: не доверяет. Я бы тоже не доверял. Но одну его заначку я всё же обнаружил. Да ещё какую! Самую заветную — салохранилище!»

Михеич косится на разбитые костяшки моих пальцев, и я поспешно убираю руки. Он тяжко вздыхает. Наблюдая за тем, как он готовит постель, продолжаю размышлять о его запасливости: «Хитро дед придумал — прикапывать шматки сала в землю под нарами. Но и я не лох. Петюн как-то похвастал, что Малыш по нюху здорово ищет жратву. Тут меня и осенило. Вчера, пока дед с Петькой чесали языки у землянки, зазвал Малыша в гости. Типа поиграть... Зажёг свечку, дал псу понюхать свиную шкурку, потом командую: Ищи! Тот сначала долго нюхал в углах, шурудил носом у печки... А я-то со слов Петьки знаю: если учует, начнёт скулить и хвостом повиливать.... А тут ни звука, и хвост висит. Дело ясное: сало под нарами. Других вариантов нет...»

Допив отвар, я ставлю жестянку на печь. Дед заглядывает внутрь, видит, что всё выпито и вздыхает совсем уж грустно. Я грызу ногти, и делаю вид, что целиком занят этим занятием, а сам продолжаю вспоминать, как было обнаружено салохранилище: «Короче, пёс-то боится под нары лезть... Пришлось подать пример. А когда он туда протиснулся, сразу — шасть мимо меня в дальний угол и ну скулить! Хвостом виляет, мне по физиономии хлещет! Место я запомнил, но ничего не взял. Даже не полюбопытствовал — большой ли там шмат? Только нащупал свёрток и всё... Не разворачивать же его, когда в любой момент могут застукать? Ловко старик соорудил потайное место: изнутри выложил кирпичом, да и сверху — тоже кирпич. А чтобы было незаметно, землёй присыпал. Чёрта с два догадаешься!». Позднее меня осенило: Михеич-то наверняка под нарами не лазал, отодвигал доску настила, запускал руку вниз и доставал всё что нужно...

Укладываемся на боковую. Слегка пьяненький дед долго кряхтит, выбирая позу поудобней. Улёгшись, неожиданно для меня произносит:

— Надобно показать тебе, где гроши у мя хоронятся. Случись что, достанешь. Сторожу отдашь, токмо не Коту! Пусть по-людски всё сделают, не как собаку во сыру землю, а чтоб во гробе. Пусть дешёвенький, но с крестом. В заначке денег хватит, паки на поминки останется. Церковка в посёлке есть, сходишь поминальную закажешь. Батюшке записку подашь. Спиридон Михеич мя зовут... Запомнил?

— Ага...

— Не «ага», а повтори!

— Спиридон Михеич...

— Видно, смертушка скоро, коль Господь тя послал... Токмо и молился, чтоб призрел кто на смертном одре да в путь последний сопроводил... Господь мя и услышал. Не покидай Михеича, слышишь?

— Ага...

.............................................................

 1    2    3    4    5    6    7    8

Авторские флеш мультфильмы и видео-клипы

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com