ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Антон КЛЮШЕВ


Об авторе. Контакты

ГЛАВА 2

 1    2    3    4    5    6    7    8

* * *

Пока Михеич занимается печкой, я пытаю его:

— Деда, а с чего они тебя боятся?

Он переспрашивает, будто не понимает, о ком идёт речь:

— Кто? Аспиды?

И, не дожидаясь ответа, назидательно, с расстановкой, произносит:

— Страх, как боятся! Запомни: супротив худого человека есть токмо один щит — благоутробие, еже Господь наш Иисус Христос завещал.

— Не понял, что ещё за «утробие»?

Выставив на нары бутылку, закупоренную туго свёрнутой газетой, Михеич произносит нараспев, ласково поглаживая пол-литровочку:

— Благоутробие, сынок, это когда живёшь с добром в сердце не из страха Господня, а из любви к Нему...

Мало что поняв из этой мудрёной фразы, я задаю главный, мучивший меня вопрос:

— Ага, а если бы они тебя убили? Как не испугался-то? Я-то сбёг бы...

Выдернув газетную пробку, старик наливает себе в алюминиевую кружку:

— Мене? Не, мя не стали бы... Тут токмо приблуды сгинывают, а мя вся знают. Чай, давно уж тут живу... Ну-ка, спроворь вон там, под дощечкой на крыше свечи у мя хоронятся. Надобно красный угол осветить, негоже поминки в темноте проводить.

Пока я достаю свёрток, Михеич продолжает:

— Зима бысти лютая, у мя землянка тёплая. Повадился до мене аккурат на Рождество худой малый один, Шкурко его звали. Из пришлых, не тутошний... Наши с ним не знались, баяли: с сатаной, прости Господи, снюхался... Ага, значится... Явился, в образа три раза плюнул, крысу дохлую на печку уложил, вот так, за хвостик, бает: се от чёрта остаток! Господи, прости мя, не к поминкам буди имя сие зловредное помянуто!

Залив кипятком какие-то травы в неглубокой лоханке, старик накрывает её крышкой и подвигает ко мне:

— Зверобоя наварил... «Ерофеича» тебе не леть ишшо, малой дюже...

В ответ я фыркаю:

— Чё это малой? Сколько раз уже...

Михеич решительно трясёт головой:

— Ни-ни! И табак нехорошо дымить! Бесовское дело...

— А сам-то?

Михеич истово крестится на образа:

— За ся сам и отвечу, а охмурять малых сих богопротивно! Господи, прости мою душу грешну!

Опасаясь, как бы старик не позарился на остатки моей «Примы», я напоминаю ему о недосказанной истории:

— Так чё потом было? Ну поклал он крысу на печку...

Он трижды крестится и только затем продолжает:

— Смердеть начало — спасу нет, а Шкурко токмо лыбится, пляску сатанинскую пляшет, приговор приговаривает, видать, нечистого кличет! Ну, думаю, вот она и смертушка моя настала. Куда мене в ночь-то? Вышел я, горемычный, еле отдышался от смрада треклятого и побрёл до Кота...

После этих слов он замолкает. Приходится его подталкивать:

— Ну и чё Кот?

Старик тяжко вздыхает:

— Знамо дело, что... Ослобонил вскорости мою земляночку от нечисти...

— А Шкурко?

— Сгинул начисто...

— И чё, Кот за просто так этого малого прибил?

Михеич вновь крестится и нашёптывает слова молитвы. Закончив, отвечает:

— Отчего за просто так? Он язвой дюже мается, ныне желудошный сбор ему готовлю. Глянь-ка, травы в углу сушатся. Это Коту. Хочь и злыдень, а в обиду не дал...

Выбрав из свёртка свечу потолще, устанавливаю её в заплывшей воском консервной банке. Из-за спины слышится недовольное бурчание:

— Ты, что ль, огарок укоротил?

«Вот же, глазастый! И заметил ведь!». Я опускаюсь на колени в дальнем углу нар, прямо под образами.

— Не ругай, деда! Кушать хотелось, думал ты сегодня не придёшь... А потом ещё Петюн сюда приходил, он у меня сигареты забрал!

Судя по тому, как всплёскивает руками старик, я понимаю, что последнее известие наверняка избавит меня от неприятностей. И точно, Михеич начинает сокрушаться:

— Вот прохиндей! Этот в городе побирается, он завсегда сытый-пьяный и нос в табаке!

— Откуда мне знать-то?

Не отвечая, он молча выкладывает из карманов пальто принесённую еду: завёрнутые в газету сухари, головку лука, небольшой шматок сала, пару яиц и жменю сушёных фруктов. Я с сожалением комментирую:

— На куче такой рыбный хвостик нашёл! Пришлось выкинуть, когда одноногий за мной погнался...

Старик бурчит:

— Талдычил тебе: сиди тут! Зачем ослушался? Могли убить...

Понимая, что опасность миновала, я подползаю поближе к еде:

— Кушать хотелось...

— Теперича тя не тронут... Пока я жив... Как помру, уходи сразу. Лихой народ тутошние...

Я тянусь к салу, но старик несильно шлёпает меня по руке:

— Молитву прочесть надобно! Ну-ка, повторяй за мной: «Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняеши всякое животно благоволение».

Перекрестившись три раза как положено, я сообщаю:

— Знаю эту молитву, когда-то мать читала... Только язык здесь какой-то чудной. Древний, что ли?

Михеич согласно кивает и тут же вновь бьёт меня по руке, тянущейся к салу:

— Погодь! А помянуть брата? Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего, Александра, и даруй ему Царствие Небесное!

Договорив, он долго крестится, бормоча что-то невнятное себе под нос, затем залпом выпивает из кружки.

Нарезав немного сала, Михеич прячет остальное в карман. На словах поясняет:

— Это на завтра. Потом схороню, чтобы крысы не нашли.

Отвернувшись, я ухмыляюсь: «Ага, крысы! Как же! От меня прячет, я-то понимаю... Знать бы куда»...

На ночь старик тщательно приматывает ручку двери к крюку, вбитому в одну из балок на потолке. Из-за печи достаёт ржавое отхожее ведро с деревянной крышкой, подкладывает дров и неспешно стелет постель...

В бутылке оказалось чуть меньше половины, но ему этого вполне хватило, чтобы стать пьяненьким и весёлым. Допив, он скручивает себе козью ножку, заправляет её махоркой и начинает дымить. Я свои сигареты не достаю: приберегаю на чёрный день. Привычка такая — мало ли как сложится?

Дымя, старик пускается в откровения:

— Думаешь, Михеич всегда здесь жил? А вот неправда твоя! Михеич дьяком служил. В Егорьевской Церкви Успения Божьей Матери... И всё хорошо бы, но сгубил мя зелёный змий клятый... Народ в Егорьевке не дюже богатый, но шибко душевный... У кого крестины, у кого свадьба. Ну, знамо дела, поминки, упокой их души... Все подносят чарочку... Горилка завсегда в любой клети имеется. Как отказать? И всё бы ничего, но померла моя жинка сердешная, Галинушка... Хворь злая её одолела...

Одной рукой он трёт глаза, в другой вертит козью ногу, разглядывая её с такой обидой, будто слёзы у него вызвал дым, а не горестные воспоминания. Не обращая внимания на старика, я продолжаю уплетать выложенные на газету продукты. При этом думаю о своём: «Хорошо, он ест мало — мне больше достанется! Знаем таких: им бы бухнуть да потрепаться... А мне слушать не трудно, было бы сало»...

Сунув окурок в печь, Михеич завершает свою историю:

— Вот тогда-то я и запил горькую! И в праздники, и в Пост, и в хвост, и в гриву... Ужо мя батюшка стращал-то как! Когда иконку продал, поколотил даже! Но я не в обиде... Как можно обижаться? Согрешил-то я поболе... На чужое позарился, заповедь нарушил... Посля этого было остепенился, а тут аккурат на Мокрого Спаса крестины случились у агрономовой дочки... Ну и сорвался сызнова...

Доев сальцо, я вытираю руки о штаны и отрываю от газеты полоску бумаги. Свернув спиралью в трубочку, заламываю её, как полагается, и только после этого слюнявлю. Для поддержания разговора спрашиваю у вновь примолкшего деда:

— И чё потом?

Он спохватывается:

— Дык понятно, чего... Снял рясу, получил маленько грошей на посох и удалился хозяйством маяться... А какая она маета, когда чуть не всё уже пропито? Остались стены да крыша... Собрал последнее в котомочку и двинул на станцию... Первый год в поездах просил милостыню...

Я перебиваю:

— Дай махорочки, деда!

Он достаёт из кармана и протягивает мне грязный-прегрязный платок, завязанный узелками крест-накрест:

— Не хорошо-то как... Совсем ещё малое дитя, а уже смрадным грехом опутано. Прости его, Господи...

Набивая козью ножку махоркой, я со знанием дела делюсь с Михеичем своими воспоминаниями:

— Мы с мамкой тоже в поездах просили. Я песни пел... Хорошо тогда было...

Михеич вновь тянется к кружке:

— Упокой, Господи, души усопших раб твоих, родителей, сродников, благодетелей и всех православных, и прости им вся согрешения вольная и невольная, и даруй им Царствие Небесное...

Выпив, он произносит:

— Не бросай мя одинёшенька... Обветшал я... Старый стал, хворый... Уйдёшь — воды подать будет некому. А я научу тя многим премудростям... Слову Божию...

Прикурив от уголька, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закашлять. Вторая затяжка даётся мне уже полегче. Выпустив дым, отвечаю:

— Меня мать учила. Я про Христа знаю!

Старик выливает в кружку остатки «Ерофеича»:

— Доброе дело! А что до Христа было ведаешь?

— А всё то же, чё там могло быть такого?

Хитро сощурившись, Михеич спрашивает:

— Сказки-то любишь?

— Ага!

Он допивает, крякает и начинает рыскать глазами по пустой газете в поисках закуски. Не обнаружив ничего, сокрушённо вздыхает. Мне кажется, он начнёт меня ругать, но в ответ я слышу:

— Про всемирный потоп разумеешь?

— Не-а...

— Ну тогда слушай...

* * *

Спустя несколько дней я осваиваюсь на свалке. Бродя со стариком вдоль огромных мусорных куч, слушаю его наставления, стараясь ничего не пропустить:

— Шукать надо здесь, туда не ходи: там с бараков свозят, тут — с богатых домов. До терриконов не приближайся: там Кот да Флинт царствуют... Ныне не тронут, а там кто знает? Бережёного Бог бережёт...

— ...Сказала монашка и надела второй презик на свечку, — завершаю я давно известную мне присказку.

Михеич отвешивает мне несильную затрещину:

— Ой, бесстыдство-то какое... Прости его, Господи! А второй-то по какой надобности?

Никогда не задумывался над этим вопросом. Остановившись, скребу ногтями давно не мытую голову, затем поясняю недогадливому деду:

— А зачем ты две рубахи носишь?

В ответ Михеич расплывается в улыбке:

— Ты гляди, какой ушлый!

Зорким взглядом я высматриваю в стороне кусочек медной пластины. Подняв, несу старику. Он надевает видавшие виды очки, долго вертит мою находку в руках, разглядывая со всех сторон, затем прячет в карман. Такие предметы он меняет в таборе на «Ерофеича». С его слов я уже знаю: из цветного металла цыгане делают украшения и сбывают их в городе.

 

Каждый день Михеич предостерегает меня, чтобы я не ходил в сторону табора. Говорит, как пить дать заберут к себе, потом продадут в другой табор — и поминай как звали. Да я бы и сам туда не пошёл. Как можно забыть всё, что мы с матерью от них натерпелись?

* * *

После обеда, состоящего из куриной кожи, выброшенной какими-то зажравшимися богатеями, и чая с сухарями, старик укладывается отдохнуть. Я отправляюсь на промысел.

Побродив у близлежащих куч и не найдя ничего стоящего, кроме отрезка алюминиевой трубки в палец толщиной и в локоть длиной, я выхожу из ворот и направляюсь к речке. До неё совсем близко — на одну сигарету пути. Сначала вдоль леса по дороге, потом вниз по косогору.

Ещё с утра задумал: «Пора бы сегодня и помыться... Вообще-то купаться пока рано, но если не рассиживаться в воде, то можно. Да и шмотки освежить надо: с прошлой осени не стираны»...

Спускаясь к берегу, я не сразу замечаю копошащегося в воде мальчишку. Заметив, пытаюсь понять, чем он там занимается. Вижу: ползает на четвереньках у самого берега, шурудит руками в глине. «Ага, понятно: ловит раков». Он не видит меня, так как увлечён своим занятием. «Ушлый малый: костерок разложил, чтобы потом погреться. Заодно и раков можно испечь... На свалке его не видел, из посёлка, что ли? Вряд ли... Речка-то мимо посёлка течёт, зачем в такую даль пилить? Поди, километра три, не меньше»...

С этими мыслями я вразвалочку приближаюсь к берегу. Подхожу к разбросанным у костра шмоткам. «Ого! Да тут сигареты с фильтром! Вот это удача! В садке вижу с десяток копошащихся раков. Хорошо живёт: жратва, курево»...

— Эй, пацан! Закурить угостишь?

Он поднимает лохматую, давно не стриженую голову:

— Одну бэры, понял? (Одну бери, понял? — укр.)

«Тю-ю-ю, откуда здесь хохол взялся? Тут их негусто». Смотрю на него с усмешкой: хохлы потешные. Мову-то я понимаю, могу и сам загнуть ради смеха...

Он встаёт, чтобы проследить, сколько я возьму. Теперь можно разглядеть его получше. Возраста примерно моего. Загорелый, не то что я. Руки по локоть в глине. Пузо и физиономия тоже. Худющий. Как говорила мать, «глиста в корсете». Кривоногий. Лохматый. Видимо год точно не стригся и столько же не причёсывался. Меня-то Томка перед уходом наголо оболванила, а этого, видать, некому... Похож на бродягу... Смотрит искоса, недоверчиво...

Я поднимаю пачку и достаю сигаретку. Разминаю пальцами, чтобы лучше тянулось. Показываю ему, что взял одну, и бросаю пачку на место. Повертев сигаретку в руках и обнюхав её со всех сторон, без всякой злобы интересуюсь:

— А если бы не одну взял, то чё?

— А ничё! Сказав одну, значить, одну! (А ничего! Сказал одну, значит, одну! — укр.)

— Хрена ты злой такой? Не боись, не ограблю!

— Тебе боятися? Покликаю наших з табору, вони тебе в чорта вбьють! (Тебя бояться? Позову наших с табора, они тебя к чертям убьют! — укр.)

— Ты чё, цыган?

— Ну цыган!

— Не нукай, не запряг...

«Так вот оно что... Значит, цыган... Как же я сразу не просёк? Наверное, потому что у него волосы не курчавые. Растрёпанный, как леший, лохмы тёмные, но без черноты. И то, небось, от грязи»...

У меня в голове начинает мутится. Перед глазами возникает цыган, который избил мать: «Да он и смахивает на этого гадёныша. Так и есть: они похожи глазами. У обоих — маленькие, злые, чёрные. И взгляд у них одинаковый: исподлобья, недобрый. Только у того волосы шапкой и вьются колечками. Да ещё бородища лопатой. Ничего, этот вырастет — будет таким же! Помню, как тот жестоко бил мамку: по лицу, в грудь, в живот... И даже ногами! Мне тоже досталось, когда я укусил его за руку»...

Я смотрю на это голое, кривоногие существо ненавидящим взором: «Вот и пришло время поквитаться»... Удобнее случая не представится: рядом никого, да и парень не крупнее меня. В груди возникает пустота — верный предвестник нарождающейся ярости. Что есть силы сжимаю в руке отрезок трубки. «Если таким хорошенько засветить по башке, мало не покажется. Потом можно будет бить сколько влезет»... Пустота сменяется жаром. Чувствую, как на лбу выступают бисеринки пота. «Только бы не выдать свои намерения»... Для отвода глаз закуриваю. Убедившись, что он вновь возвращается к своему занятию, усаживаюсь у костра и незаметно обшариваю карманы его шмоток. Кроме спичек, ничего.

............................................................

 1    2    3    4    5    6    7    8

Самая актуальная информация обслуживание кондиционеров general у нас на сайте.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com