Иван КЛИНОВОЙ
(из подборки в Альманахе «ИнтерЛит», Мн., 2003)
Родился и живу там, «где течет Енисей и сосна до звезды достает», в центре Сибири, в Красноярске.
В 2001 году стал лауреатом Литературной премии памяти Ильи Тюрина в Москве.
Понимаю, что проявляю недюжинную смелость и беру на себя ответственность писать стихи после Мандельштама, Бродского, Пастернака, Пушкина, Тарковского, Набокова и многих других. Но все же сейчас целью всех моих творческих усилий является привлечение читательского интереса не к собственной персоне, а к поэзии вообще, пробуждение в читателе чувства «всемирной отзывчивости», «тоски по мировой культуре». Я стараюсь всколыхнуть как можно больший культурный пласт, зацепившись за какую-нибудь маленькую деталь. И хотя все это делает мои стихи иногда слишком тяжеловесными, я не отступлюсь от своих слов, пока не почувствую необходимость и возможность придти к пастернаковской «неслыханной простоте».
Иван Клиновой
* * *
В Переделкине кладбище, как и любое другое,
Заставляет подумать о смерти... Не вечном покое,
А совсем о другом: о странице, где суржик помарок...
Но для писем в Аид мы еще не придумали марок.
Но над кладбищем каждым ночами и звезды, как рыбы,
Слабо хлопают ртами. Стареют надгробные глыбы...
Не хочу я в могилу. Уж лучше потом закопайте
В интернете меня, на каком-нибудь маленьком сайте
Виртуальный поставьте мне памятник. Много ли надо:
Только солнце в углу, листик в клеточку, гроздь винограда...
2001
* * *
Не говори со мною, я устал.
Заснежен Вавилон. И в этом тоже
Причина. Поэтический кристалл
Забыт в шкафу, и даже вздох «о Боже!»
Его не обновит. Я жду весны.
Когда же на задворках Вавилона
В кармане очарованной страны
Раздастся звонкий голос телефона
И радостный синоптик прокричит:
«Весна идет, весна идет, весна и...»
Но телефон пылится и молчит,
И только холод происходит с нами.
Отдерни штору, посмотри: все спят.
Заснежен Вавилон. Посмотришь строже:
Мир кажется на кубики разъят.
Я только и могу вздохнуть «о Боже!»
2001
Колыбельные стихи
Уснула дочка: не скрипит кроватка
И замер погремушек шумный рой.
Спи, доченька, потягивайся сладко!
Я все не смею жизнь назвать сестрой.
Когда-то было время озорное
И мир вокруг катился кувырком.
Теперь же все вокруг меня иное.
Я над тобой стихи пишу тайком.
В далекой кухне каплет осторожно
И гулко, словно там какой-то грот.
Нас разделить, я верю, невозможно.
Пускай ты видишь мир наоборот,
Но, веточка моя, ты на рассвете
Проснешься и простишь мои грехи,
Безмолвные ночные сигареты
И эти колыбельные стихи.
2001
* * *
Расскажи мне, расскажи мне что-нибудь хорошее.
Что недавно под матрацем ты нашла горошину,
Что на улице тепло, скоро мы согреемся,
Загуляем, заболеем и опять расклеимся.
Расскажи мне, расскажи мне что-нибудь хорошее.
Расскажи про нас с тобой да про наше прошлое.
У меня душа похожа на листочек в клеточку.
Нарисуй в моей душе ивовую веточку.
Расскажи мне, расскажи мне что-нибудь, ну, что-нибудь.
Облака за облаками пробегают по небу.
Облака за облаками бегают на цыпочках.
В доме спрятались сверчки и ворчат на скрипочках.
Скоро по небу рассыплет золотое крошево.
Расскажи мне, расскажи мне что-нибудь хорошее.
2001
* * *
Ночь. Комната. Трюмо. Аптечка.
Ты тщетно ищешь валидол.
По блюдцу распласталась свечка
И сквозняками дышит пол.
Болит, болит твое сердечко,
И за окошком ветер зол,
И нет роднее человечка,
А он сегодня не пришел.
С ним что-то страшное случилось:
Машина сбила, заболел —
Сердечко сжалось и забилось...
2001
* * *
...а ты весь день какой-то невеселый,
И небо с неподвижными бровями,
И умирают маленькие пчелы,
Летающие в сумерках меж нами...
Когда-то ты, веселым и бессмертным,
Топтал траву и пил «Киндзмараули»...
Теперь мы дышим воздухом инертным,
И тишину меж нами протянули.
И города в пыли перед закатом,
И улицы в росе перед рассветом
На той земле, когда ты был солдатом,
В ту землю, за которую в ответе...
Лирика
Кусочки лирики, как сладкий рафинад,
Коснувшись дна, растают постепенно...
К моим ногам божественная пена
Бежит, и возвращается назад.
В коленцах соловьиных вычурных рулад
Мне чудятся еленины колени,
И короткоживущие олени
Бегут, но возвращаются назад.
Бескровно, но настолько откровенно
Влюбляюсь я, влюбляется Елена,
Что, кажется, никто не виноват,
Что чуть ли не естественнее лени
Стремления подобных откровений...
Туда — оленем, лирикой — назад!
Помпея
Исчезая в трех комнатах, словно в руинах Помпеи,
Я смотрю на картину и думаю только о том,
Что уйти, убежать я уже никуда не успею,
Что руины становятся миром, а мир — полотном.
Что же ты, помпеянка? Беги! Умирать за идею
Никогда еще не было столь непосильным трудом!
Я смотрю на картину, но дело не в ней, а под нею...
Там, под красками, вечно — Брюллов с искаженным лицом.
Как же мир отделить от руин, а руины от мира,
Коль поэту дается рубанок, а слесарю — лира,
И на нашу планету ложится Везувия тень?..
Но, наверное, где-то какой-то вселенский художник,
Видя скорый конец, в ожидании ставит треножник, —
И рисует с натуры последний оставшийся день.
1999
Два поэта
В брезгливой и холодной тьме подъезда
Поблескивают старенькие нимбы.
Они давно забыли ямбы. Им бы
По стопке «беленькой», а не другого места.
Когда-то этих двух бродяг и пьяниц
Читали и шептали ночью милой
В горячее ушко, и даже глянец
Хотели навести, но не хватило
Чего-то там у них для хрестоматий
И все про них, как водится, забыли.
Теперь их книжки — ножками кроватей,
Но может, и в кладовке, слоем пыли
Покрытые, лежат... Да что им в этом?!
А ведь у них уже должны быть внучки.
Ты, Боже, милосерд, так дай поэтам
По стопке «беленькой», бумагу, ну, и ручки.
2000
К портрету Времени
Памяти Иосифа Бродского
«Все умерли. И Одиссей, и Гектор, —
Ты шепчешь над руинами лица. —
Из Времени хреновый архитектор
С идеей фикс — «найти конец кольца».
Да, Время неказисто и горбато,
И в шутку разрушается дождем.
Мы из него все выросли когда-то
И мы в него когда-нибудь врастем.
А говорят, что Время — неврастеник,
Страдает кахексией, курит, пьет,
Шатается в обносках, клянчит денег...
При этом Время никогда не врет.
И только потому мы верим в это,
Что сами не возьмемся никогда
Знать назубок строение предмета
И легким жестом рушить города.
1999
* * *
Я не для вечности, я создан для мгновенья
Из ржавого куска металлолома.
Я человек плохого поколенья.
Мне чувство состраданья не знакомо.
Как нить накала, я дрожу от напряженья.
Мне не дано, как Пушкину, влюбиться.
Я не для вечности, я сделан для мгновенья...
Но сладко будет в этом ошибиться.
2000
* * *
В. А. Агаповой
На горе, на ветру строят церковку странные люди.
Каждый день прохожу мимо стройки, и страшно смотреть.
В этом мире, где каждый уверен в себе, но
подвержен простуде,
Не под силу простым кирпичам все озябшие души согреть.
И когда на земле, из которой ни соли, ни света
Мы не взяли еще (да и вряд ли сумели бы взять),
Поднимается церковка, медленно, словно на это
У нее не хватает ни сил, ни желанья, то где-то
Опускаются руки и глаз не поднять.
1999
