ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Сергей КЛИМОВ


УТРО С ЗАТМЕНИЕМ, ВСТРЕЧА С ЗАМИНКОЙ

Глава из книги «Вслух о сокровенном»

Вечер меня пугает, а утро радует. Вечером я с ног до головы — ахиллесова пята, а в утренние часы, наверное, не найдется такого копья, которое бы смертельно ранило мою сущность в битве за жизнь. Поэтому есть все основания сделать вывод, что я — утренний человек.

Когда мне было около шести лет, вся атмосфера в родном доме казалась особенно яркой и уютной. До сих пор я живу тем ароматом детства, которым вдоволь и с большим аппетитом напитался. Помню окна комнат. Тогда они мне представлялись огромными. И даже не было сомнений, что все небо и вся земля свободно помещаются в них. В зале и на кухне каждая вещь имела свой характер. Одна была мягкой и приветливой, другая настойчиво утаивала от меня какие-то секреты, но все они сияли добротой, и поэтому я их уважал и любил. Никогда не забуду круглый стол в центре зала и то, как мне нравилось от избытка впечатлений и энергии бегать вокруг него.

Так уж случилось, но я помню почти все из того далекого времени, из того, что тогда содержал мой родной дом: углы и изгибы, подробные детали и микроскопические шероховатости семейных предметов, цветные отражения на стене, острые и едва уловимые запахи сквозняков, звуки каких-то перемещений, знакомые и чужие голоса, диалоги, длинные речи и, конечно же, каждодневные события, которые взвинчивали и закручивали вокруг себя все эти изгибы, отражения, запахи, голоса и речи. Помнится все или почти все, но особенно мне запомнилось, как однажды зимним утром меня разбудил чем-то очень обеспокоенный громкий голос матери. Я вскочил с постели, в доме после ночи было еще прохладно, но из кухни доносился легкий дымок, смешанный с ароматом сосновой смолы, трещали поленья, и гудел огонь, значит, топилась печь. Я еще не успел как следует одеться, а мама уж спешила ко мне в зал. Было ясно, что она пришла с улицы всего каких-то секунд пять назад, потому что на ней был зимний жакет, и пахло от нее морозом.

Обеспокоенность ее голоса, оказывается, выражала вовсе даже не печаль и не тревогу, а веселый восторг, т.е. такой восторг, который приходит в разгар удачного праздника или желанной встречи. Мама, ничего предварительно не объясняя, начала читать мне какие-то незнакомые стихи: «Мороз и солнце, день чудесный, / Еще ты дремлешь, друг прелестный…»

Она читала не так, как читают мастера сцены, у нее не было их профессиональной ответственности за слово, их серьезного отношения к интонации, она читала немножко безответственно, как бы шутила строчками, не придавая серьезного значения своей выходке, и в то же время она своей показной несерьезностью выдавала всю глубину искреннего потрясения, которое, по-видимому, только что с ней случилось где-то там, на улице, этим зимним морозным солнечным утром.

Много позже я понял, что она тогда, чувствами приготовленная с утра ко всему великому и ясному, удачно вдруг встретилась с желаемой частью мира, которая являлась в те минуты нерушимым целым, куда сошлось в любви и согласии все самое ценное для ее сердца. И строчки стихотворения, которые она принесла с собой в дом, предназначались даже не мне, а ее духовно созидательному потрясению. Чудом очутившаяся на празднике ледяной свободы и сердечного пламени, ей захотелось и меня пригласить на это торжество, чтобы найти сочувствие в сыне, чтобы я разделил с ней ее счастье.

Приглашение состоялось, и оно было необычным. Незнакомый мне прежде поэт, тот, чьи строки я только что слышал, явился хорошим поручителем маминого счастья, он, не насилуя мои детские чувства, как-то исподволь заставил поверить в случившееся чудо и убедил войти в это чудо, сердечной мышцей притронуться к нему и раствориться в нем без остатка. Я это совершил и без промедления очутился в утреннем величии жизни, где среди мировой морозной свежести, насыщенной солнечным сиянием, звучал гений Пушкина, объединяющий своим сильным словом, восторженные чувства матери и сына. Утреннее сопереживание двух самых близких по крови людей, которое свершилось через духовное посредничество поэта — это начало моего сложного знакомства с Пушкиным.

Первая встреча с ним была яркой и не насильственной. Он вошел в дом красиво и при этом я даже не успел проследить, с чего все началось. Только помню, что я сразу же увидел в нем родного человека, который долгое время где-то странствовал и вот решил вернуться с утренней зарей. Ему было стыдно за свое длительное отсутствие, и он извинялся передо мной чувством высочайшего такта: безошибочно шел ко мне, сам не напрягаясь и меня не напрягая, чтобы между нами не было столкновения, а было лишь соприкосновение, но такое соприкосновение, где безболезненно случается полное и окончательное срастание сторон. Стыдливость не сковывала поэта неловкостью, потому что она уравновешивалась той радостью, которую он испытал при возвращении. Его ностальгия утешилась, когда он вновь уловил дым Отечества, пропитанный ароматом сосновой смолы, когда ему вновь посчастливилось войти в маленький дом больших желаний и серьезных надежд. И как хорошо, что зимним утром мамино сердце распахнулось вратами перед поэтом и он перешагнул незримый порог, чтобы поприветствовать алтарь моего детства.

К поэту, если он родной человек по духу мировосприятия и по крови отеческой истории и тем более, если он начинает свою зрелую жизнь во мне очень для меня рано, еще на заре моей собственной жизни, так вот к такому поэту, пусть трижды гениальному и всеми любимому, всегда есть повышенные требования и нет снисхождений. Возможно, здесь действует эгоизм читателя, духовный каприз тех людей, которые ждут от поэта преданности, близкой к покорности. Возможно и то, что иногда возникает опасение за него: вдруг кто-нибудь своей некомпетентностью нечаянно исказит его суть, не так прочтет и поймет или хуже того — специально даст о нем ложные сведения. Нет, не патриархом русской словесности и не сладкоголосым певцом лирических строк, а любезным приятелем и приятным собеседником стал для меня Пушкин тем зимним утром. В этой первой встрече сошлись и поняли друг друга два возраста и две эпохи, и было все просто в их отношениях. Но простота не терпит изобретательности, она не умеет выдумывать хитрые штучки самозащиты, поэтому к ней часто притягивается беда.

Сам не знаю, с чего все началось, только помню, что спустя какое-то время, по-видимому, совершенно незначительное, но уже в ученичестве, у меня почему-то пропало желание читать Пушкина. И хорошо, если бы это продолжалось год или два, но мой случай длился очень долго. Шли годы. И вот я уже не школьник, а студент, а потом и студенчество сошло с дистанции, уступив дорогу более взрослой жизни. Не знаю, могу ли я теперь считать себя зрелым человеком. Иногда кажется, что я только начинаю жить, а иногда, теряя силы, подвожу окончательные итоги, как это делают старики. Хорошо это или плохо, но подобные сомнения пока что преследуют меня и сегодня. Бывает так, что хочется кричать, потому что не могу разобраться в своей сути. Но не надо зря возмущать Всевышнего, ведь мне в какой-то степени повезло: я легко восстанавливаюсь, и в этом мне помогали и помогают книги.

Трудно сказать, сколько мной прочитано страниц, да это и неважно, чтение не требует статистики. Еще школьником я благодарил Чехова за то, что он приучил меня к дисциплине мысли в выразительном слове, к экономии литературных средств, предохраняющей от пошлости. В Гоголе я узнавал себя, ведь подобно ему часто расчленял свою сложную душу на простые, но внушительные свойства и в ту же секунду каждому из них находил человеческую внешность, чтобы потом эти новоявленные персоны разыгрывали передо мной спектакль про мою жизнь. Лермонтов указывал мне путь к мистике с ее роковыми забавами и запахом крови, а Блок приглашал на прогулку по ночным улицам, которая обычно заканчивалась лишь на рассвете.

Так случилось, что длительное время я искал в чтении только три вещи: метафизические возможности художественного слова, оригинальную мысль гения и серьезную работу для своего мятежного духа, непременно завершающуюся сентиментальным праздником. Мои отроческие слезы увлажняли юность и не давали покоя зрелости, я грешил унынием, и мой грех поддерживал Лермонтов, я смаковал одиночество и эту мою душевную привычку усиливал Блок, я искал в святом храме дьявола, и Гоголь мне охотно помогал. Есть люди лунного света, а я — человек утренней зари, потому что утро — сильный источник моего самосотворения. Но судьба распорядилась так, что мне нужно было пройти все круги личного ада, а для этого я должен был стать лунным человеком. Вечерние странствия и ночные бдения многие годы были моей необходимостью. Родной дом превратился в гоголевскую церквушку с упырями и ведьмами, и я каждую ночь чертил круг спасения от Вия. А в вечернем, тлетворном духе, подобно блоковскому герою, часто приходилось мечтать о далеком счастливом острове. Тогда я целиком погружался в сентиментальность и не думал о печальных последствиях ее излишеств. Но в этой моей лунной жизни, где самоистязание — привычное дело, был некий момент, в котором очевидно сгорали все мои глупости и страхи. Мое ночное бдение становилось пустынным, и в этой пустыне вдруг случалось чудо. Она в свою абсолютную незанятость принимала ночной мир звезд, целую вселенную и самый ценный капитал культуры, в спасительном круге которых предощущалась утренняя заря моего личного творца. Может кто-нибудь не поверит, но именно через эту пустыню ко мне вновь вернулся Пушкин. Он просиял лучезарным Пророком, отсекая во мне преувеличенную метафизику, грешную сентиментальную праздность и глаголом зажигая мое сердце.

Наверное, годы нашей разлуки — это следствие моего неосторожного обращения с поэтом. Быть может, чья-то клевета унизила его имя, а я поверил клеветнику и разуверился в любезном приятеле детства. Теперь-то я, кажется, зрелый человек, испытавший тяжелые мытарства. Но мытарства проверяют нас на прочность, они — школа мужества.

Встреча с Пушкиным в то далекое зимнее утро вовсе даже не прерывалась, просто она продолжалась в моем сердце конспиративно, скрытно от меня самого. Случилась явная заминка первой встречи, но заминка была через десятки лет устранена, и первая встреча, да, именно первая встреча вновь стала легальной. А утро, которое никогда не покидало и не покинет врожденные цели моей жизни и с которым лишь на время произошло затмение, теперь снова меня радует, призывая к самосотворению.

Статьи из книги «Вслух о сокровенном»:
«С точки зрения слепого человека» — «Утро с затмением, встреча с заминкой» — «По образу и подобию»

Об авторе. Стихи

Альманах 1-09. «Смотрите кто пришел». Е-книга в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,8 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Самая детальная информация макет ак 74 на нашем сайте.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com