ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Александр КИРНОС


ТЫЧА
Окончание. Начало здесь

........................................................

Спустя много лет Корнев, окончивший к тому времени мединститут в Москве и пытавшийся устроиться врачом на океанский сухогруз, решил проверить свое знание английского и вспомнил о Тыче. Её телефон он нашел с большим трудом, а найдя, долго не мог решиться позвонить, он вдруг осознал, что не видел её после окончания школы, то есть, почти двадцать лет, и как же ей позвонить, что, просто сказать, здрассьте, Валентина Андреевна, это Корнев звонит, помните, был у вас такой недотепа в шестом «А» — и всё? А если она не вспомнит, да и почему она должна его вспомнить, особенным знанием английского он не блистал, в школе в её любимчиках не ходил.

Да у нее и не было любимчиков, она вообще всегда держалась отстраненно и не только от учеников, но и от других учителей. Корнев вспомнил, что, с кем бы она ни разговаривала, между ней и её собеседником всегда было расстояние намного большее, чем в любой другой паре беседующих людей, причем эта дистанция устанавливалась как-то сама собою, как будто вокруг неё существовал незримый круг, который никто не смел переступить.

Да, дистанцию она держать умела, и паузы в разговоре тоже, как-то случайно Корнев был свидетелем её беседы с парторгом их школы, который горячо убеждал её в чем то, а она молчала и только внимательно, как показалось Корневу, с каким-то брезгливым любопытством смотрела на парторга, и тот, прервав свою речь на полуслове, тоже внимательно посмотрел на нее, а потом замолчал, безнадежно махнул рукой, резко повернулся и быстро, опустив голову, пошел по коридору.

Когда Корнев позвонил Тыче, он услышал прежний четкий, с неуловимым акцентом голос и, вновь почувствовав себя подростком, с замиранием сердца назвал себя.

— Да, Витя, конечно, помню, приезжай в любой день, когда тебе будет удобно, только не раньше одиннадцати, — буднично сказала она.

Корнев купил гвоздик, других цветов в тогдашней Москве не было, и в одиннадцать часов с сильно бьющимся сердцем позвонил в ничем не отличимую от других дверь на пятом этаже панельной девятиэтажки.

Тыча была в китайском халате с темно-зелеными драконами, её выпуклые глаза запали, потускнели, волосы на голове стали совсем редкими и седыми, когда-то медно-красное лицо побледнело и приобрело сероватый оттенок, на опухших ногах были тапочки-беспятки.

— Проходи на кухню, Витя, — сказала она так, как будто они только вчера расстались, — будем пить чай. Что ты так смотришь на меня? Постарела? Есть немножко, но ты постарайся не обращать на это внимания.

Она поставила в вазу гвоздики, налила в чашки чай.

— Ну, а теперь рассказывай, что случилось, — глядя ему прямо в глаза, сказала она, глаза её приобрели прежнюю аквамариновую бездонность, и Корнев, который минуту назад хотел просто поговорить с ней по-английски, вначале медленно, а потом все быстрее стал рассказывать о себе, о том, что недавно от него ушла жена, что родители умерли, что он остался один, свободный как ветер, и что он потерял и никак не может найти что-то главное в жизни.

Тыча слушала его внимательно, не перебивая, а когда он закончил, никак не комментируя рассказанное им, предложила ещё чаю.

Корнев пил чай и злился на Тычу и на себя. Ну, зачем, зачем он приехал к этой старой больной одинокой женщине? Что ему, своих несчастий мало? Зачем он рассказал ей о своей нелепой жизни, рассопливился, как дошкольник, на что рассчитывал?

Тыча встала, подошла к окну и... закурила. Корнев никогда не видел её курящей и не подозревал, что она курит. А она достала из кухонного шкафчика пепельницу, села за стол и медленно начала говорить. Она не утешала, не говорила какие-то ободряющие слова, она просто стала рассказывать о себе.

Оказалось, что она родилась в мелкопоместной дворянской семье под Воронежем, училась в гимназии, и тут случилась революция. В пятнадцать лет она осталась совсем одна: отец ушёл с белыми и сгинул, мать умерла от сыпняка в девятнадцатом году, которым заразилась, ухаживая за раненными красноармейцами.

Она выжила, учительствовала в Воронеже, а уже в конце двадцатых годов её нашёл бывший друг отца, ставший известным военачальником, и устроил на работу к себе в штаб. В 37 году его арестовали и расстреляли, а затем арестовали и её, и она семнадцать лет провела вначале в Мордовии, а потом в АЛЖИРЕ.

Корнев недоуменно посмотрел на неё, а она ровным голосом, не меняя интонации, пояснила: АЛЖИР — это Акмолинский лагерь жен изменников родины. Была реабилитирована, преподавала в школе, работала в городском отделе образования.

Сейчас на пенсии.

Притушив о край пепельницы окурок, она закурила новую сигарету и, выпустив в открытую форточку струйку дыма, обернулась к Корневу и добавила, что с Фадеевым и его женой они учились в гимназии, дружили, Лена была её двоюродной сестрой. В тридцатых годах по протекции Володи, того самого военачальника, который вывез её в Москву и к тому времени стал её мужем, Фадеева приняли в Военно-медицинскую академию.

А потом..., потом, когда Володю арестовали и она позвонила Фадееву и Лене, те говорили, что произошла ужасная ошибка, что, как только Сам узнает, Володю непременно выпустят, чтобы она держалась, а потом исчезли, как будто растворились, на её звонки не отвечали и сами не звонили.

Только после того, как умер Сталин и её реабилитировали, Фадеев и Лена приехали в Москву, просили прощения, предлагали переехать в Ленинград и жить с ними. Она отказалась и в дальнейшем не поддерживала с ними никаких отношений.

И дело было не в том, что в тридцать седьмом году они испугались, тогда так поступали многие: жены осуждали мужей, дети родителей. Фадеевы просто перестали её интересовать, мало ли вокруг неё было чужих благополучных людей.

Корнев слушал её и чувствовал, как давняя саднящая боль в груди постепенно стихает, собственные несчастья по сравнению с тем, что пришлось перенести Тыче, казались ему такими ничтожными, и так стыдно было собственной слабости, что он боялся не удержаться и заплакать.

— Всё проходит, Витя, — сказала Тыча. — Человек многое может перенести. Если ты не умер и не сошел с ума, значит, остался среди живых, — по её лицу скользнула улыбка, — а если ты жив, надо жить.

С этого вечера и до последних дней её жизни Корнев чувствовал себя чем-то гораздо большим, чем он сам, частью громадного потока, а Тыча казалась ему крошечной фигуркой серфенгиста, мелькающей на гребне огромного океанского вала с неудержимой мощью накатывающегося на берег. Этот вал сам разбился вдребезги, от него остались только пыль и брызги, да и все, что было на берегу, этот вал разнес вдрабадан, и от того и другого остались только неясные, постепенно утрачиваемые воспоминания, недостаток прямых свидетельств восполнялся толкованием оставшихся и просто домыслами, и чем больше их становилось, тем недостоверней они казались. И только Тыча была неоспоримым свидетельством эпохи, живым мостом, перекинутым из прекрасного и страшного мира её юности в сегодняшнее время, время мелких радостей и мелких подлостей, время робких ожиданий, кухонных застолий, вязкой повседневной суеты.

То, что ему внезапно на этой встрече рассказала Тыча, перевернуло его жизнь. Уже давно прошел двадцатый съезд партии, разоблачили сталинизм, потеплело и снова стало подмораживать, но поскольку семью Корнева репрессии не затронули, не было среди его многочисленных родственников ни заключенных, ни надзирателей, то и отношение к этой части отечественной истории у Корнева было отстранённым. Да и среди его родственников и друзей тоже не было репрессированных. Хотя нет, что-то всё-таки проскальзывало, в Ленинграде он был знаком с биологами, попавшими под Лысенковский обмолот, читал стенограммы печально знаменитой сессии ВАСХНИЛ 1948 года*.

____________________

* На этой сессии Всесоюзной Академия Сельскохозяйственных Наук имени Ленина начался разгром генетики в Советском Союзе

____________________

 

I shot an arrow into the air

It fell to earth, I knew not where

And so swiftly it flew, the sight

Could not follow it in its flight,

 

— неожиданно всплыли в памяти Корнева казалось бы давно забытые строки. Машинально он произнёс их вслух.

— Что-что, Витя? Что ты сказал? Повтори, пожалуйста, — попросила Тыча. — Ты знаешь, мне кажется, что всю жизнь можно описать этой строфой. Неведомый стрелок натягивает тетиву и выпускает стрелу, и стрела летит и не знает, куда она упадет и что является её целью, да и есть ли вообще какая-либо цель, а может быть главное — сам полет.

 

 

ДО ТРЕТЬЕГО КОЛЕНА ВЗЫЩУ

 

Уже после ухода Корнева она вспомнила стихотворение одного из своих учеников:

 

«Ты только смысла в жизни не ищи,

Он в ней самой и в том, чтобы родиться,

Чтоб умереть с седою головой,

чтобы работать, плакать, веселиться...

 

Неужели это и был ответ на вопрос, который почти полвека она задавала себе с того самого дня, когда так круто изменилась её жизнь?

Она до мелочей помнила тот яркий осенний день, листья кленов уже тронули цвета побежалости, тонкие серебристые нити паутины плыли над деревьями Никитского бульвара, солнце зацепилось за край Поклонной горы и не по-осеннему высокие перистые облака были подкрашены пурпуром и киноварью. Она вдруг остановилась, поражённая мыслью, что забыла убрать в сейф документы, которые муж просил её подготовить к завтрашнему докладу. Адъютант сообщил, что он будет в наркомате только утром, и она пошла домой, но с полдороги вернулась. Тревога, подтачивавшая её последние годы после убийства Кирова, сгустилась и превратилась в холодный царапающий ком за грудиной, не дающий нормально вдохнуть.

Все, знавшие её мужа, делились на два лагеря. Одни считали его бесшабашно отчаянным, другие поразительно расчётливым, взвешивающим каждое слово и движение человеком, но и те и другие сходились в том, что он невероятный везунчик, и тайные недруги загадывали, когда же закончится эта невероятная полоса везения, ставки могли повышаться, как угодно высоко, но банк он сорвать не мог, такие банк сорвать не могут, слишком он уж был на виду, стройный подтянутый красавчик, прихотью судьбы вознесенный почти на самую вершину государственной власти.

Она вспомнила, как яростно спорили между собой недавние друзья, Андрей — её отец, Володя — её будущий муж, как безуспешно пыталась их примирить её мама Лида.

— Все вы, безоглядно верящие в то, что «мы наш, мы новый мир построим, и кто был никем, тот станет всем», все вы обречены, — тихо, но со страшной, всепоглощающей ненавистью говорил отец Тычи, ушедший за море на последнем Врангелевском корабле и умерший от дизентерии в Галиполийском лагере.

— Володя, слышала она тихий голос мамы, — ты ведь такой умный, как же ты не понимаешь, что мир, построенный на справедливости — это тюрьма и чем больше справедливости, тем она ужаснее. Нет никого без греха, и каждому есть, что предъявить.

— А ваше милосердие? — гремел голос её будущего мужа. — Видели, слышали, нахлебались, уже из ушей дерьмо прёт. Щек не хватает подставлять. Левая, правая, левая, правая... Кровопийцы и паразиты расплодились, как тифозные вши, а эти черноспинные гниды призывают к смирению и покаянию. Выжжем всю нечисть, тогда и прощать будет некого и незачем.

Они были друзьями ещё с тех пор, когда прапорщиками ели червивое мясо на южном фронте, и уже тогда до хрипоты спорили о том, какое будущее суждено России, оба были уверены, что великое, но пути выбрали разные.

Отец исчез в вихре гражданской войны, а Володя, тогда еще дядя Володя и уже комкор, нашел ее в Воронеже, где она учительствовала и забрал в свой штаб, личным секретарем.

Она смутно догадывалась, что за его удалью, всегдашним стремлением к риску скрывалось что-то иное, чем мальчишеское желание испытывать судьбу. Он с упорством ученого пытался выяснить соотношение между необходимостью и случайностью, скорее всего, он был уверен, что мир построен по законам необходимости и случайность, действительно, всего лишь дополнение к необходимости, возникающая из-за неполноты знания.

Она не верила, не могла поверить в рассказы о его холодной нечеловеческой жестокости, он наверняка не задумывался над такими абстрактными понятиями, как жалость и сострадание, мир необходимо было расчистить, упорядочить, девятый вал революции был единственным средством снести ту помойку, в которую превратилась Россия, и если Геракл нашел способ вычистить авгиевы конюшни, то и он сумеет довести начатое дело до конца. У него не было никаких сомнений в том, что он жил в мессианскую эпоху и мессией были революционные массы, а он был их вождем.

Он был внутренне свободен и жил не разумом и даже не чувством, как большинство известных ей людей. Жизнь его определялась не интуицией и не мистическим постижением чего-то иррационального, во всяком случае, сам он так не считал ни тогда, когда шел по минному полю, ни когда под ним рухнула лошадь, придавив его к земле, и бешеная разгоряченная лава пронеслась над его головой. Он был абсолютно уверен в своем предназначении и в том, что в основе всего воля, страсть. Слушая Ильича, он убеждался, что ум всего лишь обслуживает чувства, а главным его чувством было стремление к справедливости. Вначале справедливость, вначале надо место расчистить, а строить будем потом. И вот пришло время строить, и это было совсем другое время, и строиться стало не то, о чем он грезил.

Она вспоминала, как всё чаще он высказывал несвойственные ему ранее мысли. Например, о том, что этические законы действуют так же неотвратимо, как и законы физического мира. Ведь никто не мог отменить закон гравитации, реки текли в моря, на землю падали яблоки и метеориты.

Как-то он рассказал ей, что задумался и, отдыхая в Архангельском, свалился в канаву, когда под ним сломалась переброшенная через нее подгнившая доска, все смеялись, и громче всех Клим, хотя это была всего лишь случайность.

Впрочем, если серьёзно подумать, то и эта случайность была проявлением закономерности. Знал же он, что надежней обойти эту канаву по мостику, который был в ста метрах впереди за поворотом, или перепрыгнуть, в конце концов. Знал, но пренебрег, а Семинарист не пренебрегал ничем.

Права была её мама, говорившая в тифозном бреду, — Расплата придёт, обязательно придёт, и тебя она настигнет, Володя, обязательно настигнет. Когда ещё было сказано, не убий, а вы, ты, Володя, и ты, и Андрюша, и все вы..., — она говорила с трудом, пересохший язык с трудом выталкивал слова, — все вы, и эти несчастные мальчики в этом бараке, и те, что в Крыму, и вся Россия, все, все в бараках... До третьего колена взыщу с тех, кто нарушает заветы..., по всем ползают вши..., до третьего колена.

Запыхавшись, она поднялась на третий этаж и вошла в кабинет, чуть скрипнув дверью.

Володя стоял у окна, он смотрел на Москва-реку, в которой отражались деревья и дома Замоскворечья.

— Это не перевод и даже не ссылка, это конец, — сказал он, не оборачиваясь, — он уберёт всех, он начал новую прополку, а его ребята не остановятся, пока не выдернут всё подчистую, им, что редиска, что сурепка, всё едино.

Он резко повернулся, подошел к столу, достал лист чистой бумаги.

— Садись, пиши.

— Что писать, Володя? — Она растерялась, не понимая, что он задумал, — Я с тобой, где бы ты ни был, папа не взял маму с собой, говорил, что скоро вернется и что не женское дело — война, и ты хочешь один, я тебя не оставлю, куда ты, туда и я, муж и жена — одна сатана, — горько усмехнулась она, — и ад у нас будет один на двоих.

Заявления на увольнение она не написала и к знакомым в Воронеж не уехала, но ад у них был разный.

 

 

СМЕРТЬ ПИОНЕРКИ

 

Последний раз Корнев видел Тычу живой через двадцать лет. Он приехал к ней вечером сразу из операционной больницы, где заведовал хирургическим отделением.

Тыча медленно, но неотвратимо угасала, она почти ничего не видела и плохо слышала, последние четыре года её мир сузился до блеклых световых пятен в окне и постепенно угасающих звуков радио, и он догадывался, что новости, которые она слушала, вряд ли могли её радовать.

Вначале новый Генеральный без умолку говорил о перестройке и ускорении и она понимала, что это начало конца, потом грянул ГКЧП, потом развалился Советский Союз, потом нагрянула приватизация, и пошло — поехало.

Тыча прощалась с тем невообразимо долгим, что все окружающие, да и она сама совсем недавно называла жизнью. Прощалась без горечи и сожаления, разве что с тягостным недоумением. Она не могла понять, почему именно ей была суждена такая долгая жизнь, за что ей выпало увидеть, как рассыпались в прах идеалы её юности, как один за другим растворялись в стылом тумане вечности те, кого она любила. Ей уже давно было ясно, что долгая жизнь не награда, и она нашла в себе силы отнестись к этому непрошенному дару, что выпал на её долю, не как к наказанию, а как к испытанию. Но этим жарким летом, на девяностом году жизни, она почувствовала, что пора уходить.

Её меньше всего волновали круглые даты и юбилеи, она давно уже понимала условность того, что окружающие называли временем, уже несколько лет большую часть жизни она жила вне времени.

Реальность утратила одну из основных своих составляющих, место, которое она занимала, было вполне определённым и сжалось до старой деревянной кровати, где почти полвека она спала, а время стало вытворять странные загогулины, прихотливо изгибаясь, как река на равнине, то оно возвращалось почти что к своим истокам и она обнаруживала себя ребёнком, с любопытством рассматривающим, как тугая струя молока бьет из вымени их ласковой коровы Глаши, то переносилась куда-то в неведомое, где не было ничего из того, что она знала раньше, не было не только привычных форм предметов, не было и самих предметов, только колеблющийся зыбкий серебристо-молочный туман, сквозь который временами со странным сухим треском, как от рвущейся ткани, пробегали темные молнии.

Великое искусство — уйти вовремя, думала она. Талантливый актер чувствует, когда надо уходить со сцены, уходить надо под грохот оваций, а не тогда, когда тебя провожают сочувственные, а то и равнодушные или того хуже брезгливые взгляды окружающих. Всё, что имеет начало, когда-нибудь заканчивается, и конец должен быть естественным и своевременным, а она зажилась на этом свете, бессовестно зажилась.

Она вспомнила младшую дочь Карла Маркса и её мужа Поля Лафарга, которые ушли добровольно из жизни, встретив свое семидесятилетие. Они включили газ, оставив предсмертную записку, в которой завещали оставшимся продолжать борьбу за светлое будущее и объясняли свой уход нежеланием обременять друзей болезнями и грядущей беспомощностью. А она поступила, как законченная эгоистка.

Ради чего она вцепилась в то, что и жизнью уже нельзя назвать. Упустила момент, уговаривая себя, что ещё немного и она дождется того, о чем мечтала в юности.

Зачем она ежедневно делает по утрам зарядку и разминает каждый сустав, как будто они ей когда-нибудь для чего-то пригодятся, зачем массирует точки на лице и кистях, которые четверть века назад показала ей давно умершая подруга, искренне верившая, что тот, кто массирует их ежедневно каждую по тридцать раз (те, что на левой половине тела — по часовой стрелке, а те, что на правой половине — против часовой), все, кто массирует эти точки, обретают если не бессмертие, то бесконечно долгую жизнь.

Лиза была хорошим человеком, но легковесным, она была женщиной увлекающейся, нет, не ветреной, но именно увлекающейся, предметы её увлечений менялись быстро, почти с калейдоскопической быстротой, это относилось ко всему, к книгам, тряпкам, мужчинам. С сорочьим любопытством она выхватывала какую-то яркую блестящую вещь и с неудержимой пылкостью неофита расхваливала её всем и каждому. Она была из тех, кто хоть на полшага, но, задыхаясь, бежит впереди прогресса, и это она когда-то восторженно рассказала Тыче о чжэнь-цзю терапии, о чудесах самоисцеления, о простоте метода и потрясающих результатах. Через неделю она так же восторженно рассказывала о раздельной диете и гипнотерапии, так и не начав заниматься стимуляцией точек жизни, а Тыча с тех пор ежедневно по утрам делала массаж точек. Она проверяла методику вдумчиво и неторопливо, как и всё, что делала до того, пока не поняла, что это ей подходит, не только не вызывает неприятных ощущений, но органично вписывается в начало нового дня, придаёт ей дополнительную энергию и вкус к жизни.

Лиза вскоре умерла от инфаркта, а Тыча вот уже четверть века массирует точки и сейчас, массируя точку жизни, она задумалась над тем, что между искренностью и правдой есть очень серьёзные отличия. Человек может быть одновременно искренним и лживым, и это не противоречит одно другому, поскольку искренность — это мгновенный всплеск чувства. А чувства переменчивы и мгновения искренности вспыхивают, как искры в ночи непознанного, а потом гаснут, и по ним невозможно определить ни силу, ни постоянство чувств. Правда совсем другая, она требует упорного повседневного труда, определённого занудства, последовательности, надо с маниакальной настойчивостью ежедневно массировать точки и тогда можно с какой то степенью вероятности сказать, что именно эта конкретная процедура, именно в её конкретном случае, возможно, продлила ей, и именно ей, жизнь.

Но уже некому об этом говорить, поскольку все, кому это могло бы быть интересным, умерли, и едва ли не раньше всех её порывистая искренняя подруга, которая первой вступила в комсомол, потом говорила зажигательные речи о классовой борьбе, активно участвовала в раскулачивании, разоблачении троцкистско-зиновьевской заразы, боролась с правым и левым уклонами, беззаветно сражалась с безродными космополитами, рвала на себе волосы в марте 53 года, а затем восторженно приветствовала оттепель, каялась и в конце жизни стала убежденной демократкой, и все это абсолютно искренне.

Русский язык удивительно точен и образен, подумала Тыча, ведь искрит там, где нарушены контакты, и искренность образуется в зазоре между совестью и справедливостью. Искренних людей надо избегать, а не дружить с ними. Искренность везде и по любому поводу — скорее всего признак душевной неопрятности, а затянувшаяся искренность — симптом серьёзной нравственной болезни.

Да и я тоже хороша, усмехнулась она про себя, домассировалась, вместо того, чтобы умереть во время, лежу, как бревно, стала уже, как те три китайские обезьянки, которые стояли на письменном столе у Ягоды, ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не скажу. Уже не могу даже самостоятельно присесть на судно, а душа, или то, что теперешние нувориши называют душой, ничуть не изменилась.

Она закончила движения в голеностопных суставах, начала повторно массировать пальцы рук и отстраненно, как будто бы не о себе, подумала: вот она привычка к жизни, ведь решение уже принято и тетива спущена, а я всё ещё занимаюсь глупостями.

Сейчас, когда она приняла решение, ей стало необычно легко, отступили все унизительные мелкие страхи, которые так мучили её в последнее время. Всю свою жизнь она мучительно мечтала о чистоте, и если душевной опрятности ей удавалось добиться, то физической... Она вспоминала юность, лагеря и передергивалась от отвращения. И сейчас в соблюдении элементарной гигиены она полностью зависит от чужих рук.

Тело её уже давно пережило само себя, и необходимость физиологических отправлений вызывала у неё панику. Ловкие руки сиделки, меняющие ей памперсы и совершающие гигиенические процедуры, раздражали её. Она мирилась с этим только потому, что сиделка любила читать и читала ей ежедневно.

— Господи, — обратилась она к чему-то неведомому, тому, что она не могла осознать, но что удобнее всего было выразить именно этим словом, — господи, как же ты все странно устроил.

— Странно и неправильно, — с упрёком подумала она, — Ты дал душе дом, а потом разрушаешь этот дом, еще при живой душе, мало того, что ты заколотил окна ставнями так, что невозможно отличить свет от тьмы, ты еще и обложил его ватой и в нем звучат только голоса давно ушедших, но я уже устала с ними говорить, что нового они могут мне рассказать? Они навсегда остались молодыми и не только друзья, но и родители.

Даже родители, — подумала она с затаенной усмешкой, — появись они сейчас, могли бы быть моими детьми, а то и внуками. И мама — с её идеей милосердия, которое превыше всего. Именно она, сестра милосердия, когда-то работавшая в Марфо-Мариинской обители, именно она должна была пойти работать в завшивленный барак к красноармейцам, которые расстреляли бы её, если бы знали, чьей женой она была, но её и расстреливать не пришлось, она сама умерла от сыпняка. И папа и Володя с идеалами справедливости и воздаяния, разведшими их по разные стороны баррикад.

Коромысло, — подумала она, — конечно же, коромысло. Искали, страдали, сражались, умирали и ради чего?

Она вспоминала страшный пир справедливости: вспоротые животы продотрядовцев, засыпанные зерном; горящие села Тамбовщины; выжженную казахстанскую степь и высохшие едва двигающиеся скелеты, в недавнем прошлом бывшие женами участников съезда победителей; неподвижные глаза овчарки и её подрагивающую верхнюю губу с полуобнаженными клыками.

А рядом с ними возникли лица бандерлогов из шестого «А», её мальчишек и девчонок, живших на рабочей окраине Москвы, которых она научила английскому и которые стали врачами, инженерами, учеными.

Она вспомнила, что ей говорила подруга в лагере: «В России надо жить долго, очень долго. Только тогда есть шанс дождаться плодов от того дерева, которое ты посадил, страна северная, климат неустойчивый, зона рискованного земледелия. Угораздило же нас начать именно здесь свой эксперимент, теперь ничего не остается, надо зубами держаться за жизнь, кончится же когда-нибудь этот морок, не может не кончиться».

Что-то ещё говорила подруга, а что, она не могла сейчас вспомнить, устала.

Задрёмывая, она подумала, — ещё успею, — она уже давно жила, вернее пребывала где-то там, где не было времени, и она, со всё меньшим желанием возвращаясь в утомляющий её мир, с удивлением снова обнаруживала себя на всё той же кровати с прижатым к левому уху плоским кружочком радио. По субботам ровно в два часа дня мягкий обволакивающий голос произносил стихи, которые могла бы написать и она. «Никогда, никогда ни о чём не жалейте», говорил ведущий.

А она и не жалела ни о чём, никогда не жалела и никому не завидовала, ей всегда было достаточно того, что у неё есть, ведь у неё никто бы не смог отнять самое главное, что у неё было, её жизнь, которую она проживала тщательно и подробно минута за минутой, час за часом, день за днём.

Всё только здесь и сейчас, — когда и как она это осознала, вспомнить не удавалось, иногда ей казалось, что она родилась с этим знанием, и именно оно делало осмысленной её жизнь. Каждое мгновение жизни было самоценно и неповторимо, и именно поэтому она полностью погружалась в то, что ей приходилось делать. Даже в лагере, когда жизнь казалась бессмысленной, она проживала каждое мгновение этой жизни, зная, что оно также неповторимо и что она обязана запомнить этот день, ведь для чего-то он ей дан!

В один из таких дней она поняла, что дело, которому они отдали свою юность, было изначально обречено, почему-то свободы, равенства и братства удавалось достичь только силой, а какая может быть радость через силу.

Она очнулась от прикосновения ко лбу чьей-то руки. Витя, догадалась она.

— Наклонись ко мне, — попросила Тыча, на самом деле, её губы только чуть-чуть приоткрылись, но Корнев что-то почувствовал и наклонился, чтобы попытаться уловить если не слова, то хотя бы едва слышный шелест, дуновение. Её прозрачная, почти бесплотная рука коснулась его лба, скользнула по щеке.

Ему показалось, что он понял то, о чем она хотела его попросить, и с трудом преодолев комок в горле, он начал читать:

«Валя, Валентина, что с тобой теперь»...

С каждой строчкой голос его становился тверже. — «Чтоб земля суровая кровью истекла, / чтобы юность новая из костей взошла», — прочитал он.

Тыча глубоко, порывисто вздохнула, приподнялась на локтях, затем откинулась на подушки, её лицо стало отрешённым и строгим, а широко открытые глаза, как казалось ему, вглядывались в бескрайнее море, которого она никогда не видела, и о котором он ей столько рассказывал.

Об авторе. Стихи из книги «Я проснусь однажды старым»

Стихи из книги «Поговорим...»

Александр Кирнос. Проза

Заметки, отзывы, рецензии

Елена Сафронова о поэтических сборниках Е.Лесина и А.Кирноса

Раздел Рады Полищук

Александр Кирнос. Тыча (The Teacher). Повести и рассказы. PDF, размер zip-файла 1,7 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com