Попытка создания интеллектуальной прозы а-ля Лара Галль
«Берло». Так называлась забегаловка на Невском проспекте в Петрограде. Расположенная покоем на интеллектуальном пересечении Казанского собора и Моховой, она привлекала многочисленных едоков со всего Большого города, нежно любимого.
В подвале жарила шашлыки некая Саганэ — русская, музыкант с чертами Анук Эме. Вы понимаете, что я хочу сказать? Ни один мужчина не проходил мимо.
На ней (Саганэ) всегда были засаленная мини-юбка, задымленная рубашка с обгоревшими клапанами, как на двигателе внутреннего сгорания, понимаете? О двигателе — позже. Она (Саганэ) никогда не курила, так как пепел должен оседать на шашлыках только со стороны внутреннего огня, понимаете?
Мужчины любили «сагашки» — так едоки называли эти агатовые, неземные кусочки засушенного душистого мяса. Особенно возбуждал мускат, или мускус, уже не помню точно.
«Я ДЕЛАЮ шашлык, — часто говорила мне она, одергивая юбку в те считанные минуты отдыха, моего отдыха. «Еш, еш до конца, малчик» (у меня тогда была короткая стрижка, чтобы отвязалась Юля Добровольская, которая нас с Дмитрием Сахрановым в ТЕ ГОДЫ не хотела).
Берло для меня загадочная субстанция, тем более, я не знал тогда, что это на языке музыкантов означает «ЕДА». Хотя последняя здесь ни при чем. Причём — взаимопроникновение человека в не-человеков. Человека в женщинов. Понимаете меня?
Соитие с мельчайшими нюансами бытийной структуры. Меня тогда очень будоражил этот вопрос. И я знал, что не всё так гладко. Пример? Генри Миллер, возбуждавший мои лучшие поэтические нюансы даже сильнее, чем Кассовски, занимался простым соитием с любым гендерным корреллятторромм. А после — причащался.
Я — до. Едой, или берлом, понимаете уже, что я хочу сказать. Спасибо, Повар!
Саганэ отошла в возрасте 40 лет, неосмотрительно отравившись собственными шашлыками...
Забегаловку закрыли, здание (здесь, здравствуйте, здоровье, ни зги) сравняли с землёй, шашлыки развеяли по ветру. Поветрие...
Так вот, п р и ч а с т и т ь с я к миру секса не-человеков, пусть не религиозному, но медитативному, можно с помощью берла. Я настроился на семантический ряд, и в голову, напоминающую после спорадического депрессования вакуумный пакет, тупым органом воткнулась кулинарная идея.
— Лара, — сказал я соседке по мобильнику, вернее по коммуналке, — пригласите гостей. Я слышал, Вы изысканный специалист по готовке домашних птичек. Я — тоже еще могу. Давайте уготовим утку, или гуся, наконец. Надоел постный депресняк Александроffа и мусульманские проблемы Моисея, посыпанные специями Тубольцева. Угу?
— Ага! Будете, Сол, на Привозе, следите за шкуркой. Она должна быть желтой. Сливочной. Уже подбитой молодым жирком. И не ищите легких путей. Моя уже прилетела от покорной свекрови на самолетике.
— О’кей. Повенчаемся, голубка моя!
Мы купили всем соседям билеты в Александрийский театр, где давали в тот вечер «Дафниса и Хлою», или «Кето и Котэ» — не упомнил впопыхах правильного настроя на кулинарный секс, расположились сразу на двух столах, обитых потертой детской клеенкой голубоватого цвета с сохранившимися по сей день следами давних родов и попачканных подгузников, так возбуждающих аппетит воспоминаниями, и занялись делом.
Я нежно вытащил из импортного пакета, чтобы не повредить его (можно использовать вторично), аккуратненькую крупную уточку свободного полета — из Дании прилетела, какая еще Кубань! Начал разделывать. Она пахла как мускатный орех, возбуждая все мужское и пристойное. Тоненький, остро отточенный ножик нежно скользнул между ягодицами и проделал там маленькое отверстие. Я аккуратно вставил туда мизинец, подцепил ногтем сумбур ассоциаций и, наматывая кишечки на руку, освободил мою курочку от лишнего веса. За бесконечными ниточками тоненьких кишок потянулся желчный пузырек. Во мне и так много желчи, запорошенной сумбуром собственных ассоциаций и воспоминаний о былом сексе минувшей весны, весны ТАКОЙ любви, поэтому лишняя чужая желчь в блюде моей жизни может оказаться изысканно-лишней. Стало жарко. Я снял пиджак и остался в одних носках на босу ногу.
Лара, разгорячившись от натирания мозолей на руках, втирая в утку крупно молотый кофе, Арабика по запаху, м-м-м!, смешанный с крупными кристаллами каменной соли, уже расстегивала жирными большим и указательным пальцами застежку на бюстгальтере. «Финский, — отметил я про себя, — эх, испачкает!»
В маленькое отверстие в нежной утице я вставил огурец, чтобы слегка его расширить, присмотрелся — мало! Кабачок помог довести всё до нужного уровня.
Я аккуратно, чтобы не заломить нежные уже лишенные растительности крылышки, обмыл свою прелесть под проточной водой, слегка ржавой — из Мойки качают — и аккуратно влил в промежность с пол бутылки водки «Серый Гусь». Для дезинфекции.
ОРЕХ. Лара вставляла его в свою желтушку. «Боже, — подумал я, —Боже мой! Кто это сможет понять? Какие гости?»
— Какие гости? — спросил я Лару, подойдя близко-близко и массируя её плечики своими жирными руками.
— Это сюрприз. Мир населен независимыми невиновными людьми. Все население. Минус я. И темнеет мир вокруг меня, — выдохнула она нежными губами, пахнувшими винным уксусом, которым она обрызгивала определенные места своей жертвы, как бельё перед поглаживанием утюгом. Она жевала величаво —вялый чернослив. На что она намекает? Вовсе нет!
Я вставил в хрустально-гигиеничное чрево огромную айву, аккуратно поглаживая имбирные бедрышки. Лара собирается жарить свою жертву три часа. Она засохнет до состояния ореховой скорлупы.
— Олдбой?! — вскричал я. — Олдбой? Он же пьёт САКЭ! И посмотри на его Баленка. Только их двоих не хватает! Ты бы еще зайцев Дедушки Мазая пригласила!
— Свою чушь почитай, — парировала Лара. — «Дай войти мне в тебя»... Бр-р-р...
— Ланно, — сказал я и начал одеваться. — Мне еще в аэропорт, а Пулково — оно во-она где... А утка моя идет в духовку первой!
— Это еще почему, — вскричала Лара, натягивая узкую юбку.
— Потому что, в отличие от твоего селезня, она — женщина! И неужели ты не почувствовала своими огрубевшими от психологического одиночества пальцами утиный ПИНАС?
В коммунальную парадную дверь позвонили. Я, схватив чемодан, отталкивая Лару бедром и обтирая руки о пиджак, проворчал:
«Двум из осужденных, а всех их было четверо,
думалось еще: из четырех двоим.
Ветер гладил звезды, широко и жертвенно,
нежным чем-то, чем-то жиждущим своим.
Семьдесят пять лучших строк! Остановись, мгновенье».
Этого Лара не смогла выдержать и резким движением бедра опередила меня, открыв двери.
У крыльца стояла повозка, в которую были запряжены Сахранов, Такой-то-Сякой и Олдбой.
А на облучке сидел Мишечка Лезинский и щурил свои Севастопольские глазки.
— Стомоксис, я совсем промоксис, — сказал я, раздвигая руками этот саркофаг. — Спасибо за секс!
Надо жить дальше. И глубже.
Послесловие.
Этот опус, размещенный в рамках конкурса «Спасибо за секс», невозможно оторвать от сайта «Что хочет автор»: www.litkonkurs.ru/
В шарже упомянуты:
конкурсы сайта: «Спасибо за секс», «Памяти В. Высоцкого» («во-она где» — из песен раннего Высоцкого), «Остановись, мгновенье» и «75 лучших строк»;
имена и ники нескольких авторов: Юлия Добровольская, Дмитрий Сахранов, Повар, Кассовски, Тубольцев, Моисей, Александроff, Дедушка Мазай, Олдбой, Такой-то-Сякой, Михаил Лезинский.
Кроме шаржа на прекрасный рассказ Лары Галль, косвенно упоминается в финале интереснейший рассказ Дмитрия Сахранова «Пока спит возница».
Всё это может оказаться непОнятым на этом чудесном сайте. (Хотя кое-какие параллели налицо: утка — женщина и др.).
За это автор снимает с себя всякую ответственность.
Случайное совпадение имени героини шаржа с именем гр. тов. Галль объясняется совпадением первого с именем моей бывшей жены — второй. Отомстил, как умею.
Претензии принимаются за столом, или звоните в любое время на мой мобильник. Портвейн прошу не предлагать.
