ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Александр КАРПЕНКО


Госпитальный дневник

Окончание. Начало здесь.

21 мая. Опять приходится лежать. Вчера возле спицы пошла кровь, и Игорь Александрович строго-настрого приказал:

— Лежи смирно, не выползай. Потревожишь рану — хлопот не оберёшься. Потерпи. Потом всё будет хорошо.

Каждый день начинается с утреннего обхода. Это такая огромная свита, возглавляемая главврачом, она черепашьим шагом ползёт из палаты в палату и расспрашивает больных про здоровье. У каждого врача — своя манера общения с пациентами. Например, Игорь Александрович подробно расспросит о самочувствии, проверит, не промокла ли повязка, объяснит, как собирается лечить дальше, прощупает настроение, готов ли я к операции. Замечательно, когда виртуозное владение скальпелем сочетается с душевностью. Игорь Александрович как-то рассказывал, что тоже однажды был тяжело ранен — в Великую Отечественную. Долго лечился, переживал. А потом всё стало на свои места — он женился на той самой сестричке, что его выходила, вместе с ней окончил медицинский институт, стал врачом, хирургом. Вначале, говорит, просто в обморок падал при виде крови — это было ещё в институте. Потом — не то, чтобы привык, а научился смотреть на это спокойнее. Хотя и сейчас, по его словам, не может равнодушно слушать стоны больного. Такой вот замечательный человек наш лечащий врач. Вроде бы скоро собирается выйти на пенсию. Но Братуха уверен, что он позагорает с недельку — и вернётся. Замается без работы. Не такой это человек. Есть люди, которые олицетворяют свою профессию. Делают своё дело — часто незаметно, несут свой крест. Для некоторых профессий необходимо призвание — свыше. На таких людях всё и держится. Вот только сгорают они часто раньше времени...

22 мая. Приехала мама. Не выдержала больше двух недель, соскучилась. А может, через тысячу километров почувствовала сердцем, что мне стало хуже?

Когда мама заходит в палату, она всегда улыбается. Но я представил её лицо, когда она наедине с собой. Думала ли она когда-нибудь, что увидит сына таким покорёженным и узнает только по голосу? Сколько ей, бедной, досталось за эти месяцы! Перенесла на ногах инфаркт: видно, сердце у неё так изболелось, что не заметила удара, даже мне не призналась. Узнал через дядю. И ещё есть такое свойство любящих сердец: когда ты нужен любимому человеку, ты просто не обращаешь внимания на свои болячки. Другому ты нужнее, чем себе!

И вот она опять со мной. Ухаживает, как за малым ребёнком, протирает спину нашатырным спиртом, чтобы не было пролежней... Много лежать тоже вредно! Меня поразили её слова: «Сыночек, если бы мне сказали, прыгай с пятого этажа, это спасёт жизнь твоему сыну — я бы, не задумываясь, прыгнула...» Настоящая мать — это всегда немножко камикадзе...

24 мая. Перевязка — очень болезненная процедура. Но как я люблю перевязки! Почему-то всегда кажется, что очередная перевязка — ещё один шаг к выздоровлению, сразу становится легче на душе, словно кто-то сил немножко подбросил. А для лежачих больных перевязка — это ещё и возможность вырваться из душной палаты, прокатиться на каталке, попутешествовать по коридору, увидеть мир...

По-моему, главное в любом испытании — вера в лучшее. И есть на кого опереться в вере — на врачей, родных, товарищей, наконец, на самого себя...

— Выпил вчера стограммовочку — стало лучше заживать, — делится своим опытом Аслан из шестой палаты. — Сань, а что, если увеличить дозу? — продолжает он, весело щуря глаза.

— Не знаю, как водка, а вот мумиё действительно здорово помогает, — встряёт в беседу Андрюха. — Слыхал про мумиё?

— Слыхал... Это что-то в Египте с фараонами...

— С фараонами, говоришь... хе-хе-хе! Не путай, братуха, божий дар с яичницей! В Египте — мумия, а это — мумиё. Разницу улавливаешь?

— Ну. Ну вот, говорят, чертовски помогает. Вот только достать трудно. Хочешь попробовать? Мне ребята привезли немного из Афганистана. Можно смазывать саму рану, а можно разводить на воде и пить. Попробуй, братуха — может, про водку и заикаться забудешь!

25 мая. Сегодня встал на костыли — и потихоньку прошёлся к окошку. Какое это счастье — просто двигаться! А рядом ходят люди и не замечают этого. Бедняги. Но такая радость может появиться только после того, чего никому не пожелаешь, даже врагу, — после неподвижности. Чтобы ощутить хотя бы маленькую радость, нужно отстрадать.

29 мая. Какая-то часть меня осталась в Афганистане... Не в переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле. Игорь Александрович по рентгеновским снимкам уточнил: после того, как мы напоролись на ту проклятую мину, там остался кусок моей малой берцовой кости. Говорит, что мелочь, что она даже не нужна — рудимент вроде аппендикса. Понятно, успокаивает. На самом же деле я оставил в Афганистане гораздо больше: и часть своей крови, и частицу сердца. Для меня теперь это не чужая страна, не чужой народ. Кажется, не случись со мной всего, что произошло, был бы я сейчас обыкновенным шалопаем, которому недосуг задуматься над вопросом: «Кто я? Зачем я? Ради чего живу?» Вот ведь какой поворот...

30 мая. Каждый день после тихого часа к нам приходят родители, жёны, друзья. Все, как правило, — с домашней снедью. Приносят свои радости, огорчения, новости из дому, с работы. Поддерживают. Жалеют. Заводят разговоры о будущем. Но всегда ли нашим близким хватает деликатности не спешить с прогнозами, не выставлять тревоги напоказ? К Володе из седьмой палаты. Каждый день приходит жена. И каждый день мы слышим её причитания: мол, что же мне делать с калекой?.. Володе и без того тошно — рана не заживает, гноится, а тут вместо подмоги — нервотрёпка... У Сергея иная сложность: узнав о его состоянии, жена решила было порвать с ним, завела себе другого, а теперь одумалась, кается, умоляет простить. А Сергей её видеть не может. В те часы, когда она приходит, он уезжает на каталке в курилку. Но она всё равно ждёт.

— Слушай, братуха, прости ты её, — говорит ему Андрюха. — Так будет лучше и для неё, и для тебя. Ну, стукнула вас судьба, но за битого двух небитых дают.

— Не могу, — глухо твердит Сергей...

1 июня. Сколько людей вкладывают в меня свою душу! Не поддержать их усилия было бы трусостью и ленью. А ещё я стал богатым человеком: осознал, что обладаю изрядным запасом времени, которым прежде не дорожил. Начал запоем читать. Конечно, можно с таким же увлечением играть в домино. Но тогда будет другой результат. Прочитал роман Беляева «Голова профессора Доуэля». Вот ведь у человека ситуация — похлеще моей будет! Только голова осталась у человека после болезни! А он умудряется жить полнокровной жизнью. Чем не пример для подражания! Граф Монте-Кристо даже в тюрьме не отчаивался! А ведь он был приговорён к пожизненному заключению!

Захотелось перечитать «Овода», и так он меня захватил, что я даже отказался от обезболивающего укола на ночь, чтобы не заснуть и дочитать до конца.

5 июня. Впервые задумался о медсестрах. Часто говорят: врач спас... Ему — главные почести. А сёстры как бы остаются в тени. Тихие, незаметные, незаменимые. Сёстры милосердия — так раньше называли их. Название постепенно ушло — но суть-то осталась. Вот, к примеру, Лида. Родом из глухой сибирской деревушки. Разносит лекарства, ставил капельницы; мастерски делает уколы. Делает простые, казалось бы, второстепенные вещи. Но, пусть, может, это громко сказано, на таких людях и держится страна. И на всех хватает у неё чуткости, нежности, доброты. Само её появление, когда она заступает на смену, уже радость. Для нас она — как пришелица из другого мира, доступ в который для нас временно закрыт. А бессонные ночи возле тяжёлых больных? Не каждый из нас, тяжёлых, как ей доставалось в самые трудные часы, когда нас привозили в палату после операций. Наверное, и она не помнит всего: обычное милосердие...

7 июня. Завтра у меня — очередная операция. Сбился считать — не помню точно, которая по счёту. Что-то около двадцати. Удивительно: почти не волнуюсь. Синдром привыкания. Исчез страх неизвестности, опасной новизны. Выросло и окрепло доверие к врачам. Это раньше операция была для меня чем-то из ряда вон выходящим, событием, а теперь стала обычным, будничным испытанием — как для нынешних космонавтов, тех, кто уже неоднократно там побывал, полёты в космос. Всё относительно...

9 июня. Вчерашняя операция была, пожалуй, самой неприятной из всех. Казалось бы, ничего страшного, под местным наркозом. Сделают анестезию — лежи себе на операционном столе, беседуй с врачами, даже можно давать им советы, где и как лучше резать. Это после общего наркоза плывёшь, как в тумане, ворочаешься в бессознании, просыпаешься, мучительно хочется пить, пить нельзя, засыпаешь с пересохшим горлом, опять просыпаешься с чугунной головой, а наркоз всё не выходит... После операции под местным наркозом всё соображаешь, можно есть, пить, но... те десятки минут, которые приходится провести на операционном столе, до предела изматывают и без того расшатанные нервы. Лучше уж сразу отрубиться — и ничего не слышать.

Я слышал и чувствовал всё, что делали Игорь Александрович и его ассистент. И как делали надрезы /звук ножа скрипом отдавался в голове/, и как вставляли искусственный хрящ, и как зашивали... И тут перестал действовать новокаин, и каждый укол стал отдаваться острой болью. Стиснув зубы, я думал только об одном: только бы не сорваться, только бы не закричать, не испугать врачей, чтобы не соскользнул неловко скальпель. Когда операция, наконец, закончилась, я лежал весь взмыленный, вспотевший, измученный. Едва нашёл в себе силы поблагодарить врачей. «Взаимно, — сказал Игорь Александрович, — приятно работать с больным, который спокойно лежит на столе и не жалуется».

10 июня. Заходили знакомые ребята, справлялись о самочувствии, желали, чтобы я быстрее поправлялся. А потом меня ждал сюрприз. Ко мне пришёл из соседнего отделения Аркадий, тоже переводчик. Он был знаком со мной заочно — ему рассказывал обо мне мой друг Толик. Вместе с Толиком они участвовали в нескольких крупных боевых операциях. В одной их них Аркадий был ранен в живот. Дело было так. Прочёсывали глухой кишлачок — и никого не нашли. Духи как сквозь землю провалились. Оставался маленький домик на окраине села, и они с Толиком решили осмотреть его. Странным был домик — без окон и дверей. Ничего не обнаружили и уже собирались уходить. Толик от злости ковырнул автоматом стену. Кусок глины отвалился — и из дыры в ту же секунду полоснула очередь. Толик успел отскочить — а Аркадий чуть замешкался, и несколько пуль пропороли ему живот...

— Что там говорить, сплоховали мы! Леший попутал! Забыли об осторожности, — сокрушался Аркадий. — Хорошо ещё, что пострадал только я... А ты выглядишь молодцом, честно говоря, по рассказам ребят я думал, что у тебя дела похуже...

Наговорились всласть — и расстались: Аркадию нужно было спешить на перевязку...

11 июня. Неожиданно для себя стал «лётчиком-космонавтом». Оказывается, для этого вовсе не обязательно лететь в космос — достаточно полежать часок в барокамере, где и давление в несколько атмосфер, и состояние, близкое к невесомости. Барокамера помогает заживлению ран. Такая вот врачебная процедура. А космонавтов на ней испытывают на прочность.

13 июня. Люди такие разные... И по-разному переносят несчастья. Но едины в одном: не терпят жалости к себе. Мне, к примеру, неприятно, когда в упор спрашивают: «Извините за нескромный вопрос. Где это Вас так?» И ведь есть что ответить — всё-таки выполнял интернациональный долг. Но не рассказывать же это на каждом шагу! Вроде сочувствуют и не понимают, что такое сочувствие — сродни унижающей жалости... Черед недельку меня отправляют долечиваться в Крым. Ни разу не дышал морским воздухом.

15 июня. Сегодня провожали Андрюху, тоже уезжающего в санаторий. Редеют наши сплочённые ряды, но в этом нет той щемящей горечи, когда товарищ уходит безвозвратно... А раз выписывают — значит, дела идут на поправку. Правда, бывают исключения, когда медицина, кажется, бессильна ... Лежал тут у нас Виталька, совсем молодой парнишка, которому взрывом мины оторвало обе ноги. Как он переживал свою инвалидность! Места себе не находил. Потом вдруг выдал:

— Не поеду домой! Нечего мне там больше делать. Обузой быть не хочу. Виталя был первым парнем на деревне, девки от него с ума сходили. Тракторист, передовик. И вот — сорвался, устыдился протезов. Хотя, наверное, не каждый может примириться с такой нежданной переменой в жизни.

— Куда же ты поедешь? — спрашивали мы.

— А подамся, куда глаза глядят.

Зная его, мы были уверены, что так он и сделает. Пришлось рассказать врачам. Те сообщили родителям (Виталя держал их в неведении, они даже не знали, что он ранен). Когда приехали родители, Виталя на нас страшно обиделся.

— Ты чудак-человек, — сказал ему Андрюха. — Мы ещё погуляем на твоей свадьбе. Держись, братуха! В одиночку беду не переможешь.

И вот уехал наш замечательный Андрюха.

— До свиданья, братуха, — кричал я ему вдогонку, — до встречи в солнечном Крыму!

17 июня. Осталось три дня до выписки. Да, теперь у меня новый отсчёт времени. Но как мне не хочется уезжать именно сейчас. Сейчас, когда я нашёл Марину. Обидно получается: я уезжаю, а она остаётся. Иногда мне кажется, что мы были знакомы всегда, но только теперь пришли друг к другу. Ничего подобного в жизни я ещё не испытывал. Потрясли её слова: «Саня, я не знаю, как тебя можно не любить». Это меня — такого... искорёженного! И вот я уезжаю, а у Марины через неделю — сложнейшая операция. Я должен быть рядом! Просил врачей отсрочить путёвку в Крым хотя бы на неделю. Не удалось. Мама всячески успокаивает:

— Сыночек, разлуки иногда полезны, на расстоянии лучше видно, настоящее это чувство или нет. И потом вам ещё надо долго лечиться. Пишите друг другу, а жизнь покажет...

20 июня. Все чемоданы собраны. Попрощался с друзьями, врачами, сёстрами. Марине подарил тетрадку стихов. Она говорит, что у меня талант. Отшутился: влюблённый всегда талантлив. Ну да ладно об этом...

Честно говоря, на душе неспокойно. Знаю, конечно, что не пропаду, что в трудную минуту есть на кого опереться. Но всё-таки это будет непросто — снова найти себя, утвердиться, преодолеть возможные житейские невзгоды — они ведь никого не обходят стороной. Наступает время работы, моей работы, чтобы без скидок, без снисхождения, без оговорок стать на ноги... Смогу? Должен смочь! Зря, что ли, сшивали меня здесь столько месяцев! Присядем на дорожку... Прощай, госпиталь!

«Плен»

ЛирикаСтихи для детей Рассказы — ЭссеСтатьи, критика, рецензии

Вера Бутенко-Трубецкая. Евгения Джен Баранова и Александр Карпенко в проекте «45-го калибра» «Музыка во льду»

Об авторе

Песни Александра Карпенко в исполнении автора:

1
29.04.05
«У мальчишки украли лицо».
1,9

Загрузить!

2
29.04.05
«Поговори со мной, трава!»
2,4

Загрузить!

3
29.04.05

«Сирано».

2,9

Загрузить!

Электронная книга «Осенний дебют». Формат PDF, объем 1250 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

http://scooterspares.ru/ мировые моторы мотозапчасти оптом.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com