ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Катя КАПОВИЧ


Об авторе

 

 

* * *

 

Чай, сахар, пакет от заварки,

салфетка светит неярко,

оглянешься, как на помарку,

а было всё вроде подарка.

 

О, как же я мало ценила

устройство домашнего быта,

как пьяница ищет бутылку,

подвоха искала в обиду.

 

Обиду срывала на каждой

салфетке, ни в чем не повинной,

как лезет в бутылку бесстрашный,

но глупый и, в общем, несильный.

 

 

* * *

 

Кровати мятой на краю

разваренные ем пельмени

и Шкловского благодарю

за злое слово «остраненье».

 

Пусть побеждают они зло

добром в убийственном металле,

коль так им в голову взбрело,

но мы устали. Мы устали.

 

А от чего и как — ответь,

да как-то в общем, где-то в целом,

лишь эту маленькую смерть

не отдадим мы лицемерам.

 

Лишь этот свет и эту тень,

интеллигентскую гримаску,

как быстро прогорает день,

как долго в миске тает масло.

2013

 

 

* * *

 

Когда над крышами Египта

коцитная чернела ночь,

слагали на живую нитку

пророки сладостную ложь.

 

Но разве только для порядка

в нее бесценное вплели,

как в ткань вплетают контрабанду,

и по крупицам пронесли.

 

Планеты в воздухе дрожали,

пустыня взглядывала вверх,

жаль, Моисей разбил скрижали,

горячий божий человек.

 

Шел и разбил скрижали света

и величайшего добра,

а карандаш вернул поэту

о том слова, слова, слова.

 

 

* * *

 

В тот час, как в книжке молодой Ростов

испуганно бросает пистолет,

сестра на кухне затевает плов,

морковь крошит. Есть связь? Пожалуй, нет.

 

Война страшна, там раз — и наповал,

здесь долго ноет мысль, что почек двух

нет у моей сестры, и шанс так мал,

что донора найдут. Такой вот круг.

 

Она перед диализом в четверг

ворчит, что нужно снять шумовкой жир...

И, верь не верь, и слезы тут и смех,

и меньше про войну тут, чем про мир.

2009

 

 

* * *

 

Все прощу до последнего крика,

провожу тебя на самолет,

ничего, что друзья чешут лыко,

говорят, что и это пройдет.

 

В легкой жизни любому на зависть

я счастливую книгу создам,

пропою, как последний акафист,

темный вечер и поздний «агдам».

 

Много чуши уже не морозим,

пишем правду, лишь правду одну,

а всю ложь оставляем на осень

и на белую зиму — вину.

 

 

* * *

 

Переездные набивши тюки

пожизненной всячиной,

смотрю на деревьев сырые верхи

слегка озадаченно.

 

Там вровень шестому висит этажу

какая-то тучка овальная,

сейчас этой тучкой стишок напишу,

вот будет отвальная.

 

Ведь как без нее, без слезливых стишков,

без хлама на мусорке,

без боли прощания, без дураков,

без всей этой музыки.

 

 

* * *

 

Провода сойдутся, накалятся,

запылает золотая чудь,

что, родные мои братцы,

опалило чуб?

 

Чудь, что в этой воровской эпохе

берегли мы пуще пальцев наших,

чудь, которая в частиц потоке

всё сжигает без промашек.

 

Мир души и чувства, и цветы,

совести ночные угрызения,

что уж нам, потомкам темноты,

лампочки изобретение?

 

 

* * *

 

Вот поезд летит, вот поет идиот,

что много он пожил на свете,

что счастия мало он знал и свобод —

ах, как надоел он до смерти!

 

Но песней лица улыбается он

из-под голубой бескозырки,

медали железные, аккордеон —

и, знаешь, красива улыбка.

 

Нам надо навеки родиться в стране

суровой, большой, равнодушной

и верить, не верить вагонной тоске,

и деньги бросать в эту кружку.

 

Ведь где еще так, от щеки до щеки

займется с морозцем по коже,

чтоб дохли подвыпившие мужики

от сисек шальной билетерши?

 

И с этим-то грузом нам ехать в обгон

и видеть в окошке под вечер,

как воздух взрывается стаей ворон,

омлет ресторанный поперчив.

2009

 

 

* * *

 

В угол булочной и окурочной,

в угол прежнего бытия

вы придете однажды в час сумеречный,

в синий час фонаря.

 

Здесь ждала я вас долго, безмолвно,

здесь сидела, курила во тьму,

ожиданием сердце наполня,

потому что так надо ему.

 

Вы придете в тумане и снеге,

и не будет обмана почти

в обещаньях с наречьем «навеки»

за испуганным словом «прости».

 

 

* * *

 

Дело, быть может, в соломенной шляпе,

в тускло сверкающей трости,

в черточке между такими глазами,

будто из Свинопригоньевска.

 

Разговорились после работы,

трижды завязывал с этою мерзостью,

а у жены явно кто-то, и нота

жалости, нежности, ревности.

 

Из поколения бывших, вчерашних,

из посетителей тех заведений

тусклых, ночных, открывавших бумажник

без роковых сожалений.

 

 

* * *

 

Пусть сверкают грозовые отблески

с вечера до самого утра,

чайный гриб держу на подоконнике

в банке из обычного стекла.

 

Кто-то посоветовал по-дружески,

будто помогает от всего,

от поноса и от муки творческой,

дешево и весело.

 

Только иногда бывает жутко мне

и гляжу с опаской в глубину,

почему вода такая мутная,

почему, о, почему?

 

 

К...

 

Всех прочих разлюбив дорогой монотонной,

мой голос для тебя и ласковый и томный,

и днем и ночью наизусть

токующий слова в ушном канале,

во дни уединенья и печали —

не позабудь...

 

Как дятел, навсегда мелодией заклятый

иных, блаженных слов без грешного надсада,

непевческий — чего таить греха,

быть может, тем лишь в мире отличался,

холодный для других и безучастный,

что он просил лишь за тебя.

 

 

* * *

 

Весь день полоской моря ходит

неутомимый мальчуган,

пустые стеклышки находит

и прячет в слипшийся карман.

 

Как всё это погаснет быстро

вдали от разноцветных волн,

от этих скал новоанглийских,

седых садовых маттиол.

 

Ведь трудно в осень городскую

перенести весь свет и тень

и в мусор высыплют пустую

запыленную дребедень.

 

Ее вовсю растащит ветер,

смешает с мокрою землей,

но ты уже огонь приметил

в пустой стекляшке голубой.

 

Пусть это ничего не значит

и не поправит ничего,

но через тыщу лет заплачет

и странно сердце озадачит

обкатанное их стекло.

 

 

КОСМОПОЛИТ

 

Когда идет по улице пехота,

вернувшаяся с маленькой войны,

и теплятся глаза у патриота

слезою умиленья без вины,

тогда стою с закушенной губою

и долго не могу согнать с лица

усмешку, по наследственной кривую,

подсмотренную в детстве у отца.

Так до него, разумный обыватель,

мой дед высокомерно морщил нос,

когда его по среднерусской карте

тащил тифозный паровоз.

Там конвоир входил в вагон зеленый,

наган с оттяжкой приставлял к виску

профессора истории, шпиона

английского. Там длинный лес в снегу.

Высокий лоб, холодный взгляд эстета.

Я четко вижу, как он умирал:

зевнув, протер очки куском газеты

и долго на нос надевал.

2001

 

 

* * *

 

Тут малиновка спела и малина поспела,

муравьиною кучей кипела работа,

было общее дело, лишь некое тело

не хотело работать до черного пота.

 

Телу нравилось теплая с пылью землица,

ему нравилось пялиться в небо сквозь пальцы

и в курносом носу одиноко копаться,

и от общего счастья в тени уклониться.

 

Оно делало ручкой трудящимся людям

и ложилось на спину средь лесопосадки,

и лежало в траве, и гудело, как лютик,

положивши под голову серую шапку.

 

Там такая свобода помстилась в отрезке,

позвенела над телом свобода такая,

что стояла работа уже не по-детски,

первозванной малиною губы кровавя.

2013

 1    2

Рецензии, отзывы

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com