Елена КАНТОР

СТИХИ 2009 ГОДА

* * *

А может быть и ты пойдешь ва-банк,

И будешь биться головой о белый бант,

Который почему-то не упал

С головушки твоей, когда была малая,

Тогда он был — и потолок, и пол,

А с ним и ты — милее и смелее.

Зачем искать в себе — и детство, и лицо,

Которое и в прятках — на крыльцо,

А в старости, как на шкафу пижама?..

А прятки — в старости? Опять все тот же шкаф,

Который в трех местах — легонько — швах,

И весь в пыли, в режиме — «на пружине».

И ты — в жирах, юла на рыбьем жире.

И как же жить? Крушась? В каком году?..

От ветра бант полощется в пруду,

И ты, как шлюпка, плаваешь в квартире.

* * *

И так стою я, девочка-вне-рая,

Смотрю, как разыгралася метель...

А я, хвороба, космы прибираю,

Посматривая на твою постель.

Не на постель, на снега пробуждение,

Метель подушек, глыбы простыней...

Такое вот неясное скольжение —

Прижаться к холоду, устроиться тесней.

На белом — ни бельма: ни жирной грязи,

Ни жаркой черни, только ветер-слух.

И нежный Бог уносит восвояси

С подушек пух.

И нежный Бог уносит и прощает...

И вечереет снег.

И я себя сугробиком вращаю

В безбожном сне.

* * *

Мой мир из грязи и вина

Рисует мачеха-рука моя, что глина.

А матушка-душа моя — больна,

Забыла, что я дочь от пуповины...

И вот вершу я глиняной рукой

И не ищу спокойствия и счастья,

Покуда к мачехе приникла я, с тоской

Взирает матушка на бедное пристрастье.

Покуда в горечи под обжигом живу,

И что ж еще рождается от глины?

И слезы матушки роняю на плаву,

Пока плыву, пока пишу картину.

* * *

Прости меня, о Господи, прости.

Я так люблю его, что и себя не помню.

Цветок мне выдан каменный, и мне его нести,

Нести одной — в каменоломню.

И разлетится каменный в песок...

И на песке я след оставлю грешный.

И все равно позволь мне, Господи, идти

Пустой сухой дорогой безуспешной.

Чтоб сахаром казался мне песок,

Чтоб желтое ждало, как золотое.

И, может быть, в песке затеплится росток,

Авось, не камень... Господи, святое

Чувство — почки и цветка,

Больное чувство — выдоха надежды.

А жизнь, она, конечно, коротка,

И я по ней иду в твоей одежде.

И я ее снимаю на ходу,

Прости мне, Господи, что я почти нагая.

А кто-то добывает мне руду,

И я ее, мой Бог, оберегаю.

* * *

Все мы уходим, уходим по одному...

Что остается — лишь годы и годы...

Что же дарить, проклиная тюрьму и суму?

Как не болеть, проходя через мутные воды...

Как же идти по воде, если в небе увидят сполна:

Ноги, покрытые скверной коростой,

И как непросто нас встретит шальная война,

И как хмельная волна нас отмерит по росту.

Что же нам ждать, если жажда глотка — это страх,

Страх перед бурей в стакане, слова о капризе.

Просто живем и тоскуем в неснившихся снах,

Просто мечтаем о некой божественной визе...

Нам же, конечно, оставят еще по глотку,

Что там до вкуса, пропьешь эту блажь для контекста.

Годы идут, мы по водам идем — по катку.

И спотыкаемся в самом разгаре фиесты.

Что нам останется — праздник, не праздник, печаль...

Просто озноб и молитва, озноб перед Богом.

Все мы уходим — по одному, невзначай,

Случаем больно ступив на подбитую ногу.

* * *

И вся в слезах — густая, без воды,

Кричит и разбивается о скалы

Река безумия, и в мыльные пруды

Уходит мысль, в песок... Пиши пропало.

И вся в слезах — пустая круговерть,

Глухая речка, что не может петь,

Не может жить вне берега и лижет

Воздушной пеной берег речевой,

И только ветер знает — это вой,

И только вечер, гожий вечер ближе.

И что ж ей, речке гулкой, — о воде,

Да нет воды, тогда — не быть беде,

Да нет воды, тогда — не быть обиде.

И лишь в ночи мечтает о ладье,

Гребцы ладьи родным кричат Adieu,

О господи, да что во сне увидишь,

Конечно воду, брызги, паруса,

И рукава, как жажду, цвета сини.

И яркая небесная слеза,

Как звездочка срывается с лица...

Как будто бы ее не пригласили.

* * *

Вот гривенный тебе кидает бес,

И ты встаешь на стол, танцуешь танец.

А кто-то самый дерзкий из повес

Тебя ведет, как по столу — скиталец.

Ты радуешься плоскости стола,

И радуются красные бокалы.

А белые краснеют: «Завелась!»

И гаснет свет иль светит в полнакала.

И все равно тебе, кто эти, а кто те...

И крошки, и хрящи, как и жульены

Есть декорация, и в этой наготе

Ты пробуешь улыбку Гуимплена...

И ластишься, целуя небеса,

И просишь продолжения кружения.

Но остается пальцы искусать,

О, как бездарно по столу скольжение

До следующей радости ... Увы.

Какая-то небесная зевота...

И не хватает липкой пахлавы,

А жизнь пуста, наверно, ждет кого-то...

* * *

И все это — неясная вода,

Несносная вода, незримое вторжение.

А девочка упала у пруда,

И девочке не видеть отражения.

И ей же отторжения не знать,

И ей же отрицания не слышать...

И будет мячик детский окунать,

И лишь потом поймет, что мяч — на крыше

И лишь потом поймет, что мяч — кирпич

У крыши, что на глади пруда...

Оглянется, а старый дом молчит...

И не поймет она — откуда он, откуда...

* * *

Вдова воды, живущая без правил,

Пустыня, породившая песок.

Её никто от зноя не избавил

И от ветров никто не уберег.

И стелятся барханы на каменья,

И скуп ее бесхитростный язык.

Вот так и я горю до онеменья

И вожделею к капельке росы.

Вот так и я горю и оступаюсь,

К песочным замкам не найти замка.

Раба любви, беспутная раба я,

Играющая пальцем у виска.