2007-2008 гг.: 1 2 3 4 5 6 * * * Уходит твердь. А дальше — жидкость, жидкость. Ты плавать не умеешь, но божишься, Что выплывешь. Нелепый взмах руки. И только ли, а после — слезы, слезы... Но это ль шок: цветок метаморфозы, Взошедший в тверди, тверди вопреки?.. * * * Вся жизнь — молоко. Я всю жизнь хочу молока. Молочные реки, молочные руки. Млеко. И губ моих пенке молочной не высыхать. Я все еще жду эту животворящую соль человека. Я все еще лакомлюсь белой рекой, покуда я дочь, Покуда я лодка в той теплой руке, уготованной Богом. Молочная простынь — песок. И мой замок песочный Еще стережет эти вкусные детские годы. * * * Когда сады уже не расцветут, Когда цветок останется бутоном И почкой лист — здесь не живут, Здесь пробуют остаться эмбрионом. А шепот детства — шелест естества... Здесь старость — детство. Старость в детстве — мука. Но мукою взрастить — не этот сад, Чтоб яблоки, чтоб ягоды, чтоб мухи... * * * Медлительность похожа на цветок, Который шелестит от ветра в торчащей вазочке в прихожей. И форточка оставлена на кухне для ветра, видимо. А для чего еще? Ты ждешь, кто остановит шелест. Когда ж, дай бог, цветок угомонится? Но форточка открыта, а в прихожей все та же вазочка с цветком. * * * О, этот день, похожий на одно Немое дно потерянной юдоли. И это ярко-красное вино — Моя вина. Но истина в вине ли? Но истина... Но истина — бела. Цвета иные истиной не чтимы. И я смотрю, как прячутся дела В пустые обесснеженные зимы. И я пытаюсь выловить зерно, Но в колосе нет семени. В нем ветер. И я стараюсь вытравить пятно На светлом, только купленном жилете. И этот день уводит от тоски, Меня уводит в алые закаты. Немое дно расколото в куски. Куски кричат... Они не виноваты. * * * Вот видите, живу фарфоровою чашечкой. А кофе выпили. Остановились часики. Лишь сахарок на дне лежит — не перемешан, Фарфоровое блюдечко на краешке стола. Звала — не дозвалась его, оно блестело, нежилось. Я, кажется, сжилась и с этой неизбежностью. Ведь это тоже муторно — нас с ним сервировать. А я стою вся белая, а в нем малина спелая. А в нем малина красная. И как мне быть — бывать? Все, кажется, напрасно мне, я сахарком забелена И сколько мне отмерено? И сколько мне сверкать? И кипятком ошпарят, и новый кофе сварят... И вот едят сухарики, и вот берут меня. А сахарок, он старенький — не весь еще растаял он. Такая жизнь моя. И сколько хватит пороху стоять по разны стороны Квадратного стола? С тем блюдцем, что под ягодой, мы — красное и черное. Так мама родила. * * * Горечь. И грачи расклюют ее весной. К холодам выстучат дятлы. Ворона оставит лисице как лакомство. Горечь останется лежать. Будет полна ее чаша. Она пригласит еще собою насытиться. Видишь, птицы улетают? Не иначе — сладка их дорога. Не иначе — с лотка и собственная жизнь. И женщинам в передниках опять считать выручку. Руки их черны. Горчит вода в рукомойниках. Шелуха, семечки... Трясут они лотки. Конечно, грачи прилетели. * * * Мальчик целует девочку — Сначала в висок, потом в сосок. У любви цвет оранжевый. И вот — силуэты двух стариков На пепелище любви. Сизый дымок. Только он помнит, что когда-то здесь рос цветок Оранжевого цвета. Неприхотливый и яркий. Пепелище любви — это тоже любовь? Наверное, сюда принесут фиалки На могилу двух стариков. А ты смотришь на жизнь в дверной глазок И видишь двоих. У нее обнаженный сосок. Новорожденный цветок. Но кто-то выстреливает в висок Тебе иль кому-то из них — за дверью. Цветок гибнет по стеблю. Лепестки никогда не говорят — падают. Но кто-то обязательно спросит: «Неужели так? Я не верю». * * * У нее в голосе то ли холст, то ли хлыст. Она и рисует себя, и стегает написанное. Ее голос — клавиатурный выплеск, но чаще он пуст, Потому что от розог звуки мельчают, словно струны изгрызены, Словно испачканы краски, а палитра — ярка. Так она и живет: «да» и «нет», ледяное — горячее. И постоянно хромают и топчутся ее голова и рука. И как же им знать, где мнимое, а где настоящее? Так она и блистает и долго стирает свой блеск, Как будто и не было блеска, и не было голоса. И только душа находит в себе нетронутый воск, Он — мера холста и хлыста. В нем соло ее. |