ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Татьяна КАЛАШНИКОВА


ИЗ ЦИКЛА «ВСЕ ЦВЕТЫ»

ТРИ СЕКУНДЫ

Телефонный звонок.

«Вечно выдергивает меня из душа», — проворчав себе под нос, вытираясь на ходу большим махровым полотенцем, она лениво пошлепала босыми ногами к уже обезумевшему от сигналов телефону.

— А?

— Эй.

— Ну?

— Чем занимаешься?

— Была в душе. Как дела?

— Устал. А ты?

— Говорю же, была в душе.

— Что нового?

— Ничего. А у тебя?

— Устаю... — и на мгновение замолчав, — Ты одна? — его голос вибрировал волнением, а взятая ею пауза в одну секунду показалась ему целой вечностью.

— Нет, — слышалась улыбка.

 

Он ожидал услышать все, что угодно, только не это улыбчивое «Нет». Молниеносно проносились в его голове, сжимая и отпуская сердце, мысли, вызванные ревностью, подозрениями, желанием... Щелчок: «Она улыбалась!» За эти три секунды он пересек всю шкалу своей любви к ней. Громко облегченно вздохнул. И, спустя еще мгновение, захохотал.

 

— Что смеешься? Какой вопрос — такой ответ.

ПОСЛЕДНИЙ РОМАНТИК

— Ну что с тобой сегодня? Жутко смотреть. Не морщи лоб, Тоня. Ну вот, так лучше.

Улыбнись.

— Егор, не приставай. Не будет сегодня ничего. Не хочу я, не могу...

— Тонь, я не понимаю, — что происходит? Столько лет мы знаем друг друга. Я люблю тебя, клянусь. Ты напрасно считаешь, что для меня самое главное — постель . Посмотри сама, последние два года почти ничего между нами. И я мирюсь с этим. Наши отношения выродились.

— Почему «выродились»? Не выродились, а переродились. Переросли... в дружбу. Разве это так уж мало?

 

Беседа, повторяющаяся с определенной регулярностью, уже даже не раздражала Антонину, скорее, утомляла. Любовная связь, которая началась много лет назад и была тогда для Антонины всего лишь небольшим романтическим приключением, как-то незаметно привязала ее к сумбурному и непрактичному Егору. Постепенно он стал для нее самым близким другом, и эта роль теперь настойчиво вытесняла Егора-любовника. Поначалу он сопротивлялся, пытаясь отвоевать свой, как ему казалось, законный клочок пространства, именуемый им Счастьем. Но после нескольких серьёзных ссор с Антониной, пригрозившей ему полным разрывом, сдался, не теряя, все же, надежды на то, что его страсть и терпение рано или поздно возвратят ему самую желанную на земле женщину всецело. Было совершенно очевидно, что сей долгожданный миг сегодня не наступит. Егор уже хорошо знал, что если Тоня расстроена, — лучше не спорить и дать ей выговориться. Но что-то другое, чего он не видел раньше в лице и голосе любимой, подгоняло тревогу к его сердцу.

 

— Ладно, Тонь, забыли. Говори. Говори, что не так! Ты же знаешь мою теорию о том, что всем положено время от времени плакать.

— К черту твою теорию. Я не люблю плакать. И ты прекрасно это знаешь. И теорию твою не признаю. От слез стареют. А у меня всегда болят виски... Но я расскажу, конечно. Прости, что ничего не говорила раньше. Не считала это значительным, что ли.

 

Ее глаза увлажнились. Тихо вздохнув, она продолжала:

 

— Это произошло... Нет, это произошло намного раньше. Помнишь, я тебе про одного мальчика из моего класса рассказывала? Он еще был влюблен в меня.

— Да, что-то такое припоминаю. Его, кажется...

— Максим. Максим его имя. У него это что-то вроде первой любви было. То ли в шестом классе, то ли в седьмом он мне подложил в дневник маленькое картонное сердечко. Потом даже стих сочинил, неуклюжий такой, но искренний. В то время все мальчишки нашего класса «в разноголосицу» влюблялись в меня. А я интересовалась ребятами постарше.

— Вот все вы такие — неблагодарные, — робкая попытка Егора изменить настроение беседы, казалось, сработала.

 

Тоня мечтательно продолжала:

— Да, мы уже были в восьмом, а Максим все так же густо краснел, когда мы с ним разговаривали или танцевали на какой-нибудь школьной дискотеке. Однажды мы собрались всем классом на день рождения моей подруги у нее дома. Ее родители великодушно предоставили их скромные хоромы в наше распоряжение. Так что мы отрывались, как могли — поднакатили слегка шампанского, танцевали, бесились... Так разошлись, что я даже, шутя, поцеловала Максима. Он, ободрённый моим жестом, расхрабрившись, поцеловал меня в ответ. Результатом этой игры стала звонкая оплеуха. Все, кто тогда находились рядом, на мгновение замерли, направив в нашу сторону настороженные взгляды. В душе я не сердилась на Максима, весело рассмеялась, все облегченно вздохнули и снова погрузились в беззаботно-шумное состояние. Максим же, обрадованный тем, что пощечина была «ненастоящая», тоже улыбался, поглаживая бурую пятерню на его щеке.

 

— Доброжелатели... Как же без них? — снова продолжала Антонина после небольшой паузы, подперев подбородок ладонью и глядя куда-то в сторону, — Пожалуй, это был первый случай в моей жизни, когда я узнала, что стоит за этим «добро-коренным» словом. На следующий день Максим был необычайно молчалив и угрюм. «Кто его знает, что у других на уме», — я не придавала большого значения его настроению и подшучивала над ним, как ни в чем не бывало, на большой переменке. Максим сидел, насупившись, нарочито отворачиваясь от меня. А потом еле слышно пробубнил: «Как ты могла?! Я тебе верил. А ты...» «А что я? Не оправдала высокое доверие?», — я по-прежнему пыталась развеселить его, даже не догадываясь о том, что своими шутками только усугубляю его обиду и недоверие ко мне. «Я думал, ты просто так... А ты поспорила на меня!», — он задрожал всем телом, и скулы его живо задвигались. «Ха-ха! Было бы на кого спорить!», — не унималась я. Еще одно мгновение, он стоял рядом, а я... еле успела уклониться от «ответной» пощечины. Такое отрезвит кого угодно. Обрывистые мелкие вопросы, наперебой пульсировавшие в моем мозгу -— «Почему? Зачем? За что?» -— сливались в один большой «Что произошло?». После этого случая Максим замкнулся в себе, и из всех его редких «знаков внимания» мне, как правило, доставалось «дура» или «отстань». Хотя, я к нему и не приставала, — тоже обиделась.

Так тянулось довольно долго. И это долгое двухлетнее напряжение было снято на удивление легким и быстрым примирением на выпускном вечере. Потом мы разъехались по разным городам, а небольшая переписка между нами, оборвавшись по каким-то причинам, больше не возобновилась. Казалось, мы взаимно исчезли из жизни друг друга навсегда. Правда, я иногда вспоминала историю пощечины, все думала: «Где он теперь? Чем занимается? Женат, конечно. Дети...»

И вот, полгода назад (я тогда была в отпуску и, выпроводив своих в школу и на работу, сладко отсыпалась) меня разбудил телефонный звонок. Звонила мама. Я бы, пожалуй, меньше удивилась, услышав о приземлении инопланетян, чем от того, что услышала от нее тогда: «Тонечка, угадай, кто здесь у меня сидит. Подскажу. Красавец-майор. Высоченный, — думала, что в дверь не войдет. Еще не поняла? Да, Максим, одноклассник твой. Он на неделю в отпуск приехал, первый раз за двадцать лет на родину. Вот пришел ко мне. Хочет с тобой два слова сказать. Тоня, говорит, что любит тебя, что всегда любил. Боится вон трубку брать». Потом мама передала ему трубку. Я пыталась расспросить его о том, где он теперь, как... Но все без толку. Он без конца перебивал меня: «Тоня! Какая ты?! Какая ты?! Все равно лучше тебя нет...» Из всей нашей короткой и бессвязной беседы я только успела выхватить, что он был женат два раза, что хотел дочку назвать Тоней и что прикомандирован сейчас в Чечню — часто туда мотается по работе. А сегодня..., — Антонина утирала слезы, размазывая тушь и щурясь от жжения в глазах, — сегодня я снова говорила с мамой... Его больше нет. «Погиб при неясных обстоятельствах». Вот так вот, коротко и ясно... Это был последний романтик, — уперевшись пустым взглядом в пол и уже не всхлипывая, Антонина закончила свой рассказ.

 

— Нет, Тоня. Это был не последний романтик..., — Егор присел на корточки, пытаясь заглянуть Антонине в глаза, и поглаживал большой теплой рукой ее ссутуленные плечи.

ВСЕ ЦВЕТЫ

— Когда мне будет семьдесят…

— Я не доживу.

— Когда мне будет семьдесят, родная, вся моя пенсия будет уходить на звонки к тебе. Я буду звонить тебе каждый день.

— Ты полагаешь, судьба разнесет нас в разные города?

— И я все так же буду ждать тебя… так же, как и все предыдущие тридцать лет.

— А если ты переживешь меня?

— Все равно... Я куплю большое круглое кресло. Помнишь, тебе понравилось? Это будет твое кресло. Оно тоже будет ждать тебя вместе со мной.

— Бедное кресло.

— По вечерам я усаживаюсь напротив и подолгу разговариваю с тобой.

— Ты и тогда будешь терзать меня распрoсами о том, где я была вчера с двух до четырёх?

— Я непременно приготовлю что-то изысканное и очень вкусное. Я всегда хотел приготовить ужин для тебя.

— Мясо, обязательно, мясо.

— Конечно. Мясо, сочное, с большими кольцами лука…. Этот пустой бокал на столе — тоже твой... Я налью немного «Мартини»…

— Ты же знаешь, — я не люблю «Мартини».

— Ну, тогда водки с лимоном.

— В таком возрасте?! Мы упадем после первых тридцати грамм.

— Хорошо. Вина. Да?

— Да, сухого красного вина.

— Я буду смотреть в твои глаза и взволнованно дышать…

— Еще бы. К тому времени ты обзаведешься кучей болячек.

— Каждый новый день моей жизни будет начинаться очередной строкой поэмы, которую я не сумел сочинить для тебя раньше.

— А столько раз начинал.

— Я напишу свою самую лучшую картину за все те, что так и не написал для тебя. Это будет твой портрет.

— Хм, ты не сумел меня прочесть за все эти годы…

— А в моем саду я разведу цветы. Самые ароматные и красивые цветы. Их будет ровно столько, сколько раз я не принес их тебе в День рождения или просто так.

— Розы, тюльпаны, ромашки…

— И хризантемы. Я знаю твои цветы.

— А ещё…

— Я отыщу скамью в старом парке. Нашу скамью. Именно. Я назову ее «Наша скамья». Я прихожу на наше свидание снова, сижу на скамье и кормлю крошками хлеба птиц. Тогда мне ничто не помешает видеться с тобой.

— У тебя всегда было богатое воображение.

— А потом я стану терять свои вещи: ключи, зонтики, кошельки… За каждое горькое слово, сказанное тебе, — новая пропажа.

— В таком случае, ты расплачиваешься за свои плохие слова столько, сколько я тебя знаю. Растеряха ты моя.

 

— Когда мне будет семьдесят…Ты будешь все так же упряма.

 

— А ты — все таким же неизлечимым романтиком….

 

Т.Калашникова ©

 ТапёрИз цикла «Все цветы» — Серафима, Нина, НюшаЯ — счастливаяГде мы?Хорошо, что есть богиЗапах моряАнгел хранитель. СиротаКрокодильи слезы

СтихиКритикаЭссеМиниатюры

Об авторе. Содержание раздела

Детский чемодан транки отзывы о детский чемодан.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com