ЭТЮДНИК * * * Как скоро ты пристанище нашёл, кленовый лист, несущийся с потоком речушки горной. Долго ли ещё пробудешь здесь, уткнувшись влажным боком в уютную расщелину камней, живительной водой омытый, понять пытаясь, что в тебе сильней — желанье плыть или обресть обитель? Цветок М-м-медленно, м-м-медленно, м-м-медленно из под земли и камней тянется к свету молебельно нежною силой своей семя душистого агнца — тонкий зародыш цветка. М-м-медленно, м-м-медленно тянется к жизни… А жизнь коротка. Послесловие Поставить точку. Послесловье, пожалуй, никому не нужно. Зачем томить слова, натужно их собирая в изголовье уже не дышащего тела любви холодной, неподвижной, ей повторяя еле слышно: «Прости, любовь. Я не хотела…»? * * * О, юности забавные уроки... О, юности напыщенный язык. Он не родит пронзительные строки и не сорвётся в онемелый крик, не от восторга голову закинув, с усилием жестокие тиски дрожащими ладонями раздвинув, освобождая уши и виски. Он не расскажет небыли и были о той любви, которая века, юнца не замечая на кобыле, на кляче посещает старика. Немного строк А завтра точно будет лучше, — как все с начала, как с нуля. Сойдутся, предоставив случай, на небе звезды, и земля простит ошибки, позабудет плевки и битое стекло... Все будет лучше, точно будет... Дожди прошли, и замело сугробами тяжелой грусти порыв вчерашний и восторг. В глазах — тоска, на сердце — пусто, а на листе — немного строк. Следуя взглядом Сквозь щелку штор проходит лучик света и движется по комнате, бесшумен. Он не услышит вас, не даст ответа, — он глух и нем, и, может быть, безумен. Он шевелит ворсистые ковринки, скользит по глади старого комода. И те, из осчастливленных, пылинки, которых он коснулся мимоходом, из неприметной массы мутно-серой теперь преобразились ненадолго во что-то раздражающее нервы своим напоминанием о долге. Пташка Она сломала коготь, зацепившись за проволоку ржавую, — темно... Летела пташка малая, влюбившись, ослепнув и ударившись в окно, упала, в кровь висок стеклом изрезав. Ей почему-то суждена была любовь из поржавевшего железа и голову разбившего стекла. Поэтическая тетрадь Беседу календарь ведет с тетрадью, гордясь своей настенностью прибитой, тетрадь ругает старой грязной блядью, иcчерканной, измятой, неприкрытой. Усталая, зевая после ночи бессонной под неистовством поэта, тетрадь одно, поспать немного, хочет, — «Отстань, дурак настенный. Дела нету мне до твоих тоскливых поучений про циклы, календарный ход событий... Мне ночью продолженье приключений терпеть, — листов на десять может выйти». Портрет На стеллаже стоит портрет ее любовника и мужа. А там: любовник — не одет, скупой супруг — суров, как стужа. Любовник, жарко обхватив рукой ее бедро в постели нашептывает лейтмотив из сладких слов... Ну, неужели, когда вспорхнет ночная птица, он снова в мужа превратится?! Закат Давайте я напишу про закат. Можно, я напишу, как умею? Однажды закат был опасный кроваво-красный. А сегодня я от него хмелею. Посмотрите, он розово-манящий. Закат пишут только акварелью. Нет-нет, пишут, как хотят. Но правильно — только акварелью. Не отступайте от этого правила. Количество воды определяет настроение. И когда закат — маслом, огненно-кипящий, не верьте, — всё равно акварелью. Возьмите урок ментального образования. Резкие переходы грубят и царапают жёсткой железной кистью по хрупкому стеклу тонкого восприятия. Кто же там наверху так талантлив? Бог ли, дьявол? Или ещё какой-то великий художник? Здания, машины и люди остаются невидимы на его огромном полотне. Да и сама Земля почти незаметна. Но вот для заката он постарался. Закату он уделил внимание. Сколько долгих дней и ночей снова и снова он подходил к своему детищу. Смотрел на него пристальным взором, под разными углами: «Нет! Всё не то! Не дышит, не зовёт! Где же этот цвет? Из чего он состоит? Где разгадка этой непостижимой тайны?» И снова бессонные ночи. И снова чадит его небесная трубка. «Вода! Я понял, — меня спасёт только вода. Дрожат руки от волнения. Сейчас я выжму вон то причудливое облако. Оно похоже на серебряный чан с холодной живой водой в пустыне. Крупные неровные капли вливаются в мой закат так естественно. Жёлтый кадмий теперь уже не жёлтый. И малиновый не имеет названия. А эту удивительную смесь прусской лазури с прозрачностью воды хочется пить большими глотками, жадно, омыть ею лицо и тело, очищая душу и освобождая её для полёта.» Посмотрите, сегодня закат малиново-томный. Это цвет моей души. Я растворюсь в нём. И никто не догадается о том, что далёкое небесное слияние краски, воды и света, напоминающее парящую птицу, — моя душа. Она пьёт закат. Он не потускнеет и не рассыплется сухой пастелью, и не обожжёт гуашью ядовитой. Закат пишут только акварелью. 1 2 3 4 5 Проза — Критика — Эссе | 
