ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Ростислав ИВАНОВ


ЕЩЕ ПО ОДНОЙ...

(Из дневника военного летчика)

«...Жизнь — либо дерзкое приключение, либо ничто...»

(Хелен Келлер — американская знаменитость)

 

Лучше бы я умер вчера. Голова раскалывается, а виски будто обручем стянули. Губы пересохли, в горле першит, во рту настоящий кошачий туалет. Да, вмазали мы вчера не по-детски, что называется, погуляли на славу! Сейчас бы холодной водички хлебнуть, эдак литра два — залпом. Кстати интересно, какая сволочь после всего выпитого предложила пойти к Рагицкасу пробовать вино?.. Так сам же и придумал — алкаш-недоучка! И, наконец, какого рожна я подскочил в такую рань, сейчас же часов пять, не больше? Надо хорошенько выспаться, в семь на службу бежать. Но не спится, сердце вот-вот выскочит из груди. По водке был явный перебор. За окнами ночь, в комнате темень — хоть глаза выколи, а у меня хандра похмельная... На улице воет «злая» собака, хлопает калитка, слышны шаги. Кто-то торопливо, почти бегом поднимается по лестнице, приближается к двери, негромко, но настойчиво стучит. Кого там черти принесли? Открывать не буду, мало ли кто по ночам шляется. Стук повторяется:

— Товарищ старший лейтенант! Тревога!

Эх, судьба злодейка, для полного счастья мне только посыльного не хватает! А может, ну его, скорохода нежданного? Нет меня дома, в гостях заночевал.

— Товарищ старший лейтенант, просыпайтесь же наконец!

М-м-да, придется вставать, уж больно служивый настойчивый. Еле передвигаясь на ватных ногах, пробираюсь в коридор, на ощупь включаю свет, открываю дверь:

— Боец, я в доме не один живу, что ты барабанишь как потерпевший, всех соседей перебудишь.

Солдатик-первогодок, переминаясь с ноги на ногу, едва слышно и неразборчиво мямлит:

— Так ведь в части тревогу объявили, приказали во что бы то ни стало всех будить! И уже скороговоркой, словно боясь, что ему не позволят закончить, продолжает:

— Товарищ командир, а у Вас случайно Ефимова нет? Я к нему домой заходил, но никто не ответил. Может у Вас он?

— Успокойся, солдат, у меня! Дуй дальше — оповещай! Отечество в опасности!

 

У дома, прогревая старенькую ухоженную «копейку», нас ожидает товарищ и сослуживец Серега Брагин. Увидев помятые лица, ехидно улыбается:

— Как здоровье, соколики, обмыли классность? Через час, а может и раньше, подтверждать будете, погодка в самый раз — подходящая!

Погода действительно подходящая: крупными влажными хлопьями валит снег, на дворе ни зги не видно. Летать в таких условиях могут только подготовленные летчики. Разумеется, и я, и Ефим, пилоты что надо — первоклассные! Вот только «кривые» мы, точь-в-точь ятаганы турецкие — не проветрились еще! Надо срочно собираться с силами и приходить в себя, а то, не приведи Господи, поднимут нас отцы-командиры в небеса обетованные, тяжело будет в строю удержаться. Хотя что-то не припомню случая, когда дело до взлета доходило. Прибежим, посчитаемся и все — отбой учебной тревоги. Все больше под «наркозом» держат, чтобы не расслаблялись...

 

Едем. Через каждые две минуты протираем запотевшие стекла. Ефим грустно напевает старую немудреную песенку:

 

«Мы летим, ковыляя во мгле,

Мы ползем на последнем крыле.

Бак пробит, хвост горит и машина летит

На честном слове и на одном крыле...»

 

Тоскливо, и к тому же подташнивает. Опускаю стекло и жадно глотаю февральский воздух. Голова проясняется. Становится вдруг понятным отсутствие комэски (1) на вчерашнем мероприятии: знал он все — старый лис! Не случайно говорят: «Старый воин — мудрый воин»! Да и нам дал понять — пить нельзя! А мы, олухи царя небесного, дорвались до выпивки, будто последний день доживаем. Может и правда последний, небо вон как в аду, черное пречерное!? Страшно воробышку! А почему страшно, чего боюсь и сам не знаю. Нехорошее предчувствие душу изматывает. Совсем издергался, распустил нюни, все равно, что кисейная барышня!

— Слышь, Стас, — прерывая песню, — обращается ко мне Ефим.

— Хорошо, что мы вчера по «лебедям» не пошли!

— А что, собирались?

— Стас, ты что, забыл? Ты же перед каждой рюмкой клич бросал: «Dar puo viena ir pas bobas (2)»!

— Не помню! — огрызаюсь я,— нас вчера самих валять можно было!

 

Приехали! Выхожу из машины и до боли растираю лицо свежевыпавшим снегом. Закончив процедуру умывания, направляюсь на стоянку. Борт уже расчехлен, это хорошо: Женька-техник на месте. Мне остается только осмотр провести, а дальше видно будет. Пытаясь определить нижний край облачности, медленно прохаживаюсь вокруг вертолета, оглядываюсь по сторонам. Дело дрянь: плотные тяжелые облака, зацепившись за макушки тополей, провисли почти до самой земли. Вьюжит! Ну, да ладно, где наша не пропадала?!

 

Как черт из табакерки, из ниоткуда выныривает бортовой:

— Командир, борт 26 осмотрен, замечаний нет. Вертолет к полету готов!

Продолжая вглядываться в небо, спрашиваю:

— Запускаем от своих, или АПА (3) ждать будем?

— Нет, от своих не потянем, аккумуляторы слабые. Надо машину подгонять, — тараторит Женька.

— Ну, так подгоняй, чего стоишь почем зря? Кстати, штурман на месте?

— С минуты на минуту подойти должен, Анатолий Батькович в секретке, карты получает! — выкрикивает Женька и исчезает в кромешной темноте.

 

На аэродроме суета, а у меня апатия и полное безразличие к происходящему. Рядом ни души, экипаж как в воду канул.

Нехотя забираюсь в кабину, опускаюсь в чашку сиденья и начинаю подгонять лямки парашюта. Следом, отдуваясь, вваливается Анатолий:

— Уф, привет! А чем это в салоне пахнет? Ого, да это же перегар! Стас, ты с бодуна что ли?

— Что ты орешь?! Закуси и успокойся, — отвечаю я, закуривая мятую, с запахом половой тряпки «Приму».

 

Кажется, прошла целая вечность, прежде чем появился Женька. Выскочив из кабины двенадцатитонного «Урала», он ловко подсоединил передвижной аккумулятор и весело гаркнул:

— Командир, запускай! Затем кому-то невидимому съязвил: от винта, мазута! (4)

Запускаю левый. Обороты, температура, давление — готово. Теперь правый — порядок. Техник отсоединяет разъемы, садится в «вертушку» (5) и захлопывает дверь:

— Полетели, мужики!

Проверяю показания приборов — все в норме! Ожившие в одночасье вертолеты бесполезно перемалывают винтами промозглое прибалтийское утро. В эфире повисло ожидание. Что дальше? Сквозь характерное потрескивание в наушниках шлемофона раздается узнаваемый голос комэски:

— «Неман» — два ноля первый, карту выполнил, взлет группой!

Под ложечкой что-то екнуло и оборвалось. Этого не может быть, взлет со стоянок категорически запрещен! А может, мне послышалось?

— Два ноля первый, взлет запрещаю! Группе вырулить на взлетную полосу.

— Вас понял!

Не послышалось...

 

Эскадрилья на полосе. Наступил момент истины! Может, Бог даст, вернемся на базу?! Но тот не услышал и не дал. Взметнулась зеленая ракета, руководитель выдал квитанцию на взлет.

— Твою мать! — в сердцах ругнулся штурман.

— И не говори, — поддакнул бортовой, командир-то у нас слегка не в себе!

Вот ведь язва! Нашел время, когда поддеть. Лучше промолчу, мне не до реплик. Работать надо, а не языком молоть. До седьмого пота работать. Как ни крути, а жизнь экипажа принадлежит мне, и только мне! Поехали: отрыв, зависание, разгон! Не успев набрать высоту, врезаюсь в густое молоко тумана... это уже слишком! Давай, дядя, покажи, на что ты способен! Пробегаю глазами по приборам, считываю показания. Впереди красным пятном мелькает проблесковый маяк ведущего. Надо сохранить дистанцию, это главное. В наушниках тишина, идем в режиме радиомолчания. Секундная стрелка отсчитывает резиновое время. Муторно и неуютно. Так дело не пойдет, надо успокоиться:

— Эй, шутник, что ты сегодня куришь?

— «Каститис», командир, — отзывается Женька, — но что-то с трудом верится, что у тебя есть время на перекуры?!

 

— У меня есть все, кроме денег и совести. Давай, не жадничай, мои никотиновые палочки совсем отсырели.

Прикуривая протянутую сигарету, вспоминаю:

— Знаете мужики, на первом курсе у меня был инструктор, Слава Федоров. Так вот, когда он не успевал в столовую, то заставлял нас, курсантов, приносить стартовый завтрак на борт. Совсем как в заграничном кино — пицца с доставкой на дом. Поставит стакан с горячим кофе на приборную доску, а сам бутерброд жует. Он завтракает, а курсант потеет, взлет-посадку отрабатывает. Только попробуй кофе разлить, таких тумаков надает, мало не покажется. У меня хорошие учителя были, так что на перекур время всегда найдется.

— Ты лучше дистанцию держи, а то создается впечатление, что мы танец с саблями танцуем... этого, ну как его там? — Пытается вспомнить штурман.

— Арама Хачатуряна, — подсказываю я,— не беспокойся, Толян, идем тютелька в тютельку. Ближе подходить нельзя, опасно! Мясорубка будет! Отстанем — потеряемся, а за нами, не забывай, целая вереница тянется. Скоро светать будет, тогда и отойдем подальше.

 

Странная штука время. То на месте стоит — не сковырнешь ничем, то кометой летит — не ухватишь его, не остановишь. Страхи, чувства, ожидания — не в счет. Время само отсчитает положенные часы и мгновения. И Бог все слышит и видит и каждому дает по вере и по заслугам! Светает. Все молитвы прочитаны, все опасения позади — мы возвращаемся на аэродром. На сером полотне тумана, как на фотографической бумаге, все четче проявляются силуэты впереди летящих вертолетов. Внизу мелькают сосновые рощи, поля и поселки. Можно расслабиться. Прямо по курсу долгожданная бетонка. Идем на снижение... В философские размышления неожиданно вклинивается голос ведущего группы:

— Два ноля первый, ближний прошел. Разрешите посадку на полосу.

— Посадку разрешаю.

 

Колеса касаются бетона. Выруливаю по рулежной дорожке на стоянку. Вывожу двигатели на малый газ, перевожу стоп-краны в положение «закрыто» — задание выполнено!

— Всем спасибо! Толя, пошли на разбор. Чем быстрее соберемся, тем быстрее отпустят. Устал я нынче, — уж больно полет был долгим, как день без обеда.

В классе предполетных указаний полным ходом идет подготовка к подведению итогов. Вроде все на месте. Ефим, заметив меня, подмигивает и показывает большой палец — все тип-топ! Штурман эскадрильи развешивает карты, чертит уже никому не нужные схемы. В дверях появляется командир.

— Товарищи офицеры!

Стандартные доклады, дежурные фразы: «папа» начинает разбор полетов. Говорит ровно, без эмоций и замечаний — начало не плохое! Получается, что с поставленной задачей мы справились и отработали на ура. Голос комэски действует успокаивающе. Мне кажется, что еще немного и я усну.

 

— Старший лейтенант Колдин, если Вам неинтересно, можете выйти.

— Виноват, товарищ подполковник, в тепле разморило, — оправдываюсь я.

Командир кивает в сторону магнитофона. Поворот ручки и бобина остановлена.

— Теперь не для прессы. Выдерживает короткую паузу и продолжает:

— Капитан Орлов, доложите, что произошло? Ваш взлет и посадку зафиксировал руководитель полетов. Несмотря на запрет радиообмена, я слышал Ваши доклады о положении дел в группе, но на площадке подскока Вас не было! Итак, в чем дело, капитан?

— Зазевался на развороте. Потерял из виду ведущего, отстал от группы!

В классе повисла гробовая тишина. Меня так и подмывает спросить:

— А где же ты был все это время? Где тебя черти носили?

Но вопросы — это привилегия «папы». Он главный, он отвечает за нашу подготовку, и он спрашивает:

— Это я понял. Меня интересует, что Вы делали после выхода из строя? Не в кустах же отсиживались? Где Вы были, капитан?

— Ушел в безопасную сторону. Встал в круг. После улучшения видимости обнаружил эскадрилью и занял место в строю. Произвел посадку на аэродроме, — доклад Орлова окончен.

Заложив руки за спину, командир эскадрильи вышагивает возле доски с полетными схемами. Вдруг останавливается и, переходя на ты, четко произносит:

— Понимаешь, сынок, твое... нет, наше человеческое счастье заключается в том, что ты был замыкающим. Будь ты в центре строя, могла произойти трагедия, при таком положении вещей столкновение неизбежно! — Командир звена, с понедельника Орлов в отпуске, пусть отдыхает. Все свободны!

 

Сегодня пятница, конец недели и короткий день. Подняв воротник меховой куртки и засунув руки в карманы, иду домой. Под надвинутой на самые брови шапкой, копошатся нестройные, грустные мысли. Странное дело: полеты закончились благополучно, казалось бы, живи себе и радуйся, но нет, настроение по-прежнему паршивое. Удивительные мы существа, русские люди: необъяснимые и неразгаданные, словно белые пятна на карте мира. Живем одним днем, о себе вспоминаем в последнюю очередь — когда жареный петух в известное место клюнет. И того не замечаем, или не желаем видеть, что варимся в одном котле, из одного источника силы черпаем. Следуя вечному зову, с вечера напиваемся до одури, а утром, как ни в чем ни бывало, идем в бой... или на полеты. И нет для нашего брата разницы, что водка, что пулемет, лишь бы с ног валило. О возможных последствиях не заботимся, ни к чему все это — баловство! А ежели, вдруг нагрянет беда, махнет своим крылом совсем близко, бьем себя кулаками в грудь и каемся и божимся искренне:

— Да чтоб я еще хоть раз эту гадость в рот взял? Ни за что — по гроб жизни завязал! Но плохое вскоре забывается, а жизнь продолжается. Вместе с ней возвращаются в свои берега старые привычки и устои: летать так летать, гулять так гулять! Повезло в прошлый раз, обойдется и в следующий. Но не тут-то было: «монеты» человеческих судеб на ребро не становятся! Вот хотя бы прошлой весной, сошлись наши пацаны в ночном небе над Кандагаром и одним махом двадцать человек к праотцам отправилось, в живых только праваки (6) остались. Так они трезвыми были, а опыта не меньше нашего имели. Знать, судьба у них такая незавидная, горемычная! И думается теперь, что подфартило нам по-крупному! Но уж больно непонятно, от чего так получается: кому жизнь долгая, а кому царствие небесное? А может, и правду говорят, что Боженька лучших к себе забирает? И задачка интересная вырисовывается, иди решай, думу думай, что же нас, окаянных, спасло: высочайшее мастерство, обыкновенное чудо, или благоволение свыше? Не пройдут ли уроки жизни даром, надолго ли в памяти останутся... на какую из сторон монеты лягут? Вопросов много — ответа нет!

 

Меня догоняют Ефим и сотоварищи:

— Стас, пошли в стекляшку, пивка выпьем, — уговаривают они.

— Вот-вот, а потом все водочкой заполируем, — поддакивает Ефим, — и притворим в жизнь твой любимый тост: «Dar puo viena ir pas bobas»!

— Нет, мужики, в другой раз. Не мешало бы отдохнуть немного, мне завтра в наряд заступать.

Пока, до понедельника...

 

Декабрь 2006 года, Донецк

_________________________________________________

1) Комэск — командир эскадрильи.

2) Dar puo viena ir pas bobas (лит) — Еще по одной, и по бабам.

3) АПА — автомобильный передвижной аккумулятор.

4) мазута (авиац. сленг) — пренебрежительное обращение к наземной обслуге.

5) вертушка (авиац. сленг) — вертолет.

6) праваки (авиац. сленг) — летчики — штурманы экипажей.

«Рыжий лес» — «Еще по одной...» — «Рецепты древнего Шаша»

ИнтервьюСтихи

Каталог дорогой бижутерии бижутерия каталог официальный сайт.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com