САНИ 1943 ГОДА Рассказ
Январское утро 1943 года выдалось на славу. Морозный денек смягчало теплое солнышко, основательно прогревавшее толстый войлок шинели. Прекрасное настроение владело всеми. Красноармейцы, еще вчера угрюмо-замкнутые, сегодня радовались вовсю. Был слышен веселый смех, пиликанье какого-то инструмента: то ли расстроенной гармошки, а может быть и того нехитрого «солдатского мешочка», что обычно возникают на таких вот привалах в хорошую погоду, под хорошее настроение. И откуда берется подобная фантазия у солдата. С самым решительным видом берет он кусок парусины, что там еще попадется под руку, и, глядишь, через час-другой, сбившись в круг, слушают бойцы хохот и свистящее завывание нехитрого инструмента, появившегося на свет благодаря только солдатской изворотливости и смекалке. День стоял прекрасный, наш батальон дорожного управления 20-й Армии разместили на квартирах в селе Середа, Шаховского района Московской области. Бои были жестокие, ни дня не выпадало, чтоб отдохнуть, как полагается. Наше отделение связи включало несколько человек, так называемых особистов, чья задача заключалась в том, чтобы в особых условиях, то есть в период самого ожесточенного боя, а только тогда и рвало линию связи, немедленно устранять неполадки. Сами можете себе представить, что за работа осталась у нас позади. О том, что нас ждет дальше, мы старались не задумываться, ведь предстояли тяжелые, может быть несказанно более тяжелые, чем прошедшие бои. Но сейчас нас, группу, состоявшую из пяти человек, в которую входил и я, более всего интересовало, как можно наиболее продуктивно провести этот шикарный денек. Собравшись вместе, что было для нас делом привычным, так как не только служба, но, как говорится, и дружба, да еще фронтовая, крепко связала нас, мы решили сходить в лес, который виднелся на холмах. Даже отсюда было видно, как резвится там ребятня. И все мы разом почувствовали непреодолимую тягу к этой шумной ораве ребят, так беззаботно веселившихся, невзирая на голод и разруху, царившую вокруг и повсюду. И нам страшно захотелось включиться в эту беззаботность, шалую игру и так же не думая ни о чем, забыться хотя бы на время, не вспоминать ужас этой проклятой войны, которая коснулась непосредственно нас и начала перекраивать, дубить наши души. Что поделаешь, солдат, неси свою ношу. Ношу страданий и испытаний, выпавших на твою долю ведь война! Но война войной, а нам в ту пору было всего-то по девятнадцать. Старшему, Михаилу Захаровичу, как мы его называли, было двадцать три. И можете представить, какое желание поваляться в снегу, не оглядываясь на свист снаряда в спину, овладело нашими душами. Нырнуть с ледяной горы и лететь, упиваясь морозным свежим воздухом, под свист и хохот друзей. И вот наша мечта наяву, да еще так недалеко от нашего расположения. Не сговариваясь, разом направились мы туда, сдерживаясь, чтобы не бросится бегом, хотя так хотелось побежать наперегонки в веселой компании своих товарищей. И наверняка об этом думал каждый из нас, но война наложила свою печать, и все понимали, что это будет вовсе не солидно выглядеть — ведь мы нюхнувшие пороху солдаты, а не какое-нибудь желторотое пополнение из тыла. За плечами были полтора года фронта. По мере приближения к цели нашего пути мы преодолевали завалы из покореженного металла: это были останки каких-то баков, разорванных в клочья, остатки орудийных стволов, торчавших из снега, словно трубы занесенных метелью хат. Все ближе и ближе, и вот мы уже почти на месте. Веселые лица ребятишек светятся радостью. Еще издали, увидев нас, пробирающихся сквозь завалы из металлических обломков, они махали нам руками и громко смеялись. Кто-то струйно свистнул, подражая свисту летящего снаряда, и дружное эхо «ложись!» разнеслось среди них. Как хорошо, что это только беззаботные шутки детей. Имитируемый свист был настолько реальным, что мы даже невольно пригнулись. Я поймал себе на мысли, что почувствовал даже знакомый холодок в затылке, как частенько бывало на линии, когда невидимый снаряд своим свистом словно приковывал на месте. Но это было совсем другое неприятное ощущение, только где-то там далеко внутри екнуло сердце: «Вот молодцы! Как умеют! В другое время этот артист мог бы кричать петухом или заливать соловьиной трелью». Выскочив из сугробов на уже натопанную ребятами тропу, я не выдержал и, на ходу скинув намокшую от талого снега шинель, с криком бросился навстречу летевшему с горы светловолосому парнишке, который искусно притормаживая то одной, то другой ногой, правил ход своих саней. Пытаясь поймать его на ходу, я стал приблизительно рассчитывать траекторию полета его саней, чтобы захватить его врасплох и не дать ему, увернувшись, проскочить мимо. При этом я начал машинально изучать то снаряжение, которое и представляло собой сани. Мальчонка, увидев мои действия внизу, тоже включился в игру. Он тут же с удвоенным рвением вцепился в подлокотник своего мудреного устройства и с веселым азартом закрутил невероятный вираж: вытянув во всю длину свою ногу, сделал крутой рывок— поворот вокруг пирамидообразного сугроба. После этого он остановился и перевернул сани сверху вниз так, что подлокотники уже должны были выполнять роль коньков. Это было сделано так быстро, что я понял — этот виртуоз не новичок в санном деле. Вот сани уже готовы к новому виражу. И паренек стремглав летит по свежему снегу, а его хитро-мудрое устройство режет коньками-подлокотниками рыхлый наст. Сообразив, что расстояние от меня до чащи кустарника его спасительная территория, он уверенно двинул вниз. Увлекшись игрой, все больше удивляясь уменью мальчика владеть санями, я все более удивлялся, и все более мной овладевало чувство непонятного страха и недоумения. В контурах этой стремительно летящей на меня конструкции я все больше улавливал очертания человеческого тела. Но это было только мгновение: мысль показалось мне какой-то дико-нереальной в этой ситуации. Детский хохот перешел в визжание, сани все ближе, я, изловчившись, преграждаю им путь. Прыгнув как можно дальше, на ходу хватаю сани за подлокотники-полозья. Мальчонка продолжал истошно визжать. Лицо его, счастливое и раскрасневшееся, откинуто назад, рот открыт, пойманный мною, он визжит во всю мощь своих детских легких. Но его я уже не слышу, это радостное, возбужденное лицо паренька уплывает в туман, переходит на другой план и вовсе исчезает. А вместо него у меня перед глазами появляется призрак. Пергаментного цвета, заросшее черной щетиной, лицо человека лет сорока беспристрастно и угрюмо — это лицо мертвеца. Мысль, посетившая меня ненароком в начале игры, стала жуткой явью: это действительно было мертвое тело немецкого солдата, труп. Мальчишка визжал, ползая по снегу возле меня, а я лежал на боку, все еще держа сани за подлокотники. Это были руки человека, согнутые в локтях. Примороженное тело имело настолько неестественный вид, что очень трудно было здравому разуму сразу определить в нем человеческое существо. К неестественно сложенным в коленях ногам, а точнее к их ступням, проволокой были прикручены две дощечки лыж, на шее они были закреплены таким же образом. Руки согнуты в локтях и как бы представляют собой подлокотники. Это было жуткое по сути, но явно продуманное и ценное для мальчика устройство. Мальчик вдруг перестал смеяться и визжать, видимо мой вид и дикое выражение лица испугало его. — Дядя, ты ушибся что ли? Услышав вопрос с его стороны, я стал приходить в себя. — Дядя, ты ушибся что ли? Я резко отдернул руки от трупа и перевернулся на спину. Но мертвое тело, продолжая выполнять свою функцию саней, тут же опять подперло меня своими руками— подлокотниками. Дернувшись всем телом, я оттолкнулся от него и покатился вниз. Сани-труп двинулись за мной. Постепенно мной начало овладевать состояние панического ужаса. Я отталкивал мертвеца от себя, скатываясь с горки все дальше и дальше, но он, как и прежде, преследовал меня, наезжая своими лыжами-руками мне на грудь. И тут крик вырвался из моей груди, дикий и ненастоящий, словно я слышал его откуда-то издалека. Я кричал что было мочи, во мне кричало все то, что накопилось за годы войны: кровь, ужас бомбежек, этот обмороженный труп. Это был крик человеческой души, возмущенной происходящим вокруг ужасом. Снег, облепивший мое лицо, труп, подпиравший меня, тихий плач мальчика, все это перемешалось у меня в голове в одну кошмарную кашу. Из шокового оцепенения меня вырвал мой товарищ, видимо понявший, в какое состояние я себя вогнал. Почувствовав, как кто-то трясет меня за ворот гимнастерки, я открыл глаза и сразу же увидел лицо мальчика. Оно не выражало ничего кроме притворного сочувствия и наивного удивления. Взглянув наверх, туда, откуда прикатил на своих санях мальчик, я увидел череду ребят, застывших в немом удивлении от происшедшего внизу. Они стояли, не понимая, почему такой бравый боец Красной Армии, каким им показался я, громко плачет и кричит оттого, что столкнулся с санями. Они так часто падали и переворачивались, набивая себе, синяки и шишки, но никто из них так не плакал и не кричал. Некоторые даже посмеивались: «Посмотрите, какой слабак, а еще солдат». На обратном пути уже ни солнце, ни ветерок не радовали меня, впереди был фронт. Но, видимо, привычные фронтовые смерть, грязь и неустройство были роднее мне, чем та смерть человеческой морали и души, которые царили на наполненной солнечным светом и гомоном ребятни снежной горке. Мы шли, понурив головы, у каждого были свои мысли, но я наверняка знаю, что они были не о солнце и хорошей погоде, что еще так недавно завораживали нас. Война поймала нас в свои сети и каждодневно, сиюминутно калечила наши души своими сюрпризами. Да и не только нас, как оказалось. Мы привыкли убивать на войне, привыкли относиться к человеческой жизни как к мишени. Дети, с которыми мы только что столкнулись, привыкли жить на войне. Война сплела в чудовищный клубок жизни и смерти все то, что происходило рядом с нами и было обыденной реальностью каждого дня. Уже пройдя большую часть пути, я оглянулся. На горке, залитой солнцем, опять кипела обычная ребячья жизнь — крики, хохот. Все было так же, как и до нашего вторжения, которое на время оборвало это непринужденное веселье. Всматриваясь в фигурки ребят, я с содроганием понял, что каждый из них, соскользнув с веселым хохотом с горы, затягивал потом наверх для очередного проезда своего немца. А. Хохлов. Мини-фонтаны для офиса |
