ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Алла ХОДОС


БАЙКА ПРО БАБКУ

Бабка начинает сходить с ума. Она твёрдо знает, что с каждым днём всё ближе подходит к черте, которую так легко перейти. Как зовут бабку — неважно, ведь ей самой всё уже неважно, кроме одного. Желательно знать, сколько ей лет? Это она может сказать. Ей шестьдесят. Голос звучит гулко, словно доносится из бочки, на дне которой ещё плещется молодое вино. А выглядит так: ширококостная, смуглолицая, с кирпичным румянцем, но седая. Крепкая ещё бабка, хотя всё у неё болит. Если б она не так увлекалась, оставалась бы ещё цветущей, на радость себе и людям, женщиной.

Конечно, вам нужна краткая биография. Она согласна удовлетворить вашу любознательность. Страна проживания, национальность, семейное положение, профессия — всё это у неё слабо обозначено: на карте, которую она носит в ридикюле вместо документов, одна большая клякса; люди на пожелтевших фотографиях сняты со спины, уходящими в густеющий туман; произведения прикладного искусства, изготовленные бабкой, распадаются сами собою и растворяются в воздухе.

Здесь бабка просит довести до сведения читателей, что одно время она изготавливала бойко распродаваемые шкатулки; люди в них хранили старые письма, пуговицы, обгорелые спички и куски тонкой резины с многозначными номерами, которые обычно одевают людям на запястья при входе и при выходе. Потом она вышивала шёлком, и её работы даже попадали на выставки, но бесследно исчезали. Каждому увлечению бабка посвящала всё своё свободное время, от этого всё её время становилось заполненным, оставаясь свободным. Внушительная и надёжная внешность бабки вводила в заблуждение многих; бабкина душа оставалась расплывчатой, душной и липучей. Однако она пожелала, чтобы её бесформенный характер был обрисован крупно, вот мы и стараемся. Она мне деньги за это заплатила. Пришла и говорит: «Иван Нежеланный, пиши меня! Я хочу излиться на бумагу вся!» И театрально прикоснувшись рукою к мутноватым глазам, добавила: «Спаси меня, Ванечка, я заплачу тебе тысячу гульденов или иен, кому какое дело, но изобрази похоже, а когда я исчезну во мгле, людям будет пример и назидание...» Хлюпнув носом, она добавила: «А если я полюблю тебя, Ванечка, как брата, после окончания работы, примешь ли ты мою любовь?» Я ей ответил: «Уважаемая бабушка, вы сначала излейтесь, а там посмотрим!»

«Ну пиши, Иван, вот тебе моя краткая биография.

 

В молодости мне приснился сон. Мне принесли животных, кошку с собакой. Собака понимала и говорила по-человечески. Чуткая кошка читала мои мысли, — они мгновенно отражались на её лице, — но молчала. Мой муж Умырь сказал: «Животные будут жить во дворе, как пристало тварям. И чтобы тут не валялись куски шерсти и то, что источает вонь!» Так и пиши, Ваня. Я ж тебе не современная писательница, чтобы всё называть своими именами... Хорошая у тебя ручка, Ванечка: в ней много пасты. Ты успеваешь? Съешь пирожок с курагой, я тебе пяток принесла.

Про назидание — это я так, для отвода глаз. Я хочу излечиться, Ваня, но не до конца. Поэтому к тебе и пришла... Когда Умырь вытолкал собаку, кошку и меня, я пошла бродить по свету и родила много детей: беззаконных я любила сильнее. Часто я их теряла: шахтёры проваливались в шахты, балерины подпрыгивали и улетали, а учителя забивали себя насмерть плётками.

Сейчас я перейду к главному. Как это тяжело. А вы хороший писатель, Иван Нежеланный?»

Иван только поджал губы.

«Записывайте, не слишком исправляйте, не причёсывайте меня, ведь я не к парикмахеру пришла.

Всё новые домашние рвались меня обогреть, думали, что я добрая; иногда я служила им верой и правдой, а иногда как рабыня. Я недолго задерживалась дома: притянув их за кофту, жарко просила прощения и сразу уходила к случайным прохожим, которых я встречала на дорогах нашей неразборчивой родины. Я всё надеялась встретить своих кровных родственников, ведь я детдомовка и долгожительница, но они ушли давно и номерков не оставили. Не знаю, хватит ли у меня времени рассказать о своих поисках, у меня ведь всё болит; это расплата за беспорядочные связи.(Не пиши эту пошлость, Ванечка, редактируй, ты же писатель.)

А теперь дай мне руку, левую, с пирожком, а правой пиши. Психиатру я б столько же заплатила, сколько и тебе, но в тебя я верю. Пирожок в рот (не бойся, это курага, не урюк), а руку дай. Я бы могла быть хорошей хозяйкой... А как я вышивала бисером и шёлком! И на шкатулках барельефы делала. Перед тем как умер японский император, шкатулка с его изображением треснула и рассыпалась в прах. А когда скончался датский принц, из его остроносого лица на батистовом платочке одной горожанки все нитки повылезли и расползлись. Дети стали меня бояться, говорили: колдунья...

— Бабушка, ложитесь на кушетку и рассказывайте! Хватка у вас железная! Рука занемела.

— Ваня! Приготовься! Я словно с горы лечу и могу сбить тебя с ног... Я нашла брата. Мне бы так хотелось описать его, Ваня, но нельзя. Ни лепить, ни вышивать, ни описывать самое дорогое нельзя! Это вы, писатели, поднимаете пыль столбом, чтобы невозможно было разглядеть родное лицо. И собирательные образы мастерите из всякого хлама. А я так не могу. И, главное, боюсь очень, Ванечка.

— Не бойтесь, мамаша. Пирожки у вас очень вкусные. Ничего, вы ещё не совсем спятили. Сумбурно излагаете, но это от волнения. Вот вам яблоко. Погодите, я себе половину откушу... Ну что вы, носовой платок надо с собой носить. Вы ведь пожилая женщина. Ладно, я вам салфетку дам. Смелее. Нате и мою половину яблока. Я расхотел... Чего боитесь, говорите прямо!

— Иван! Я думаю о нём ежесекундно. Как вы полагаете, если о человеке думать постоянно, не может ли это негативно сказаться на предмете неотступных мыслей?

— Слушай, бабушка, давай всё же к врачу! Я отдам задаток, отдам!

— Ваня, мы должны справиться...

— Ну ладно, попробуем. Хорошо думаешь хоть?

— Я целую воздух, которым он дышит.

— Может, к сексопатологу талончик возьмёшь? Не могу я такое записывать! Неприлично, неприятно... Бери свой задаток... Ты что, померла?

— А?

— Скорую вызвать?

— Я просто уснула, Ваня. Я сплю пять минут в час, днём и ночью.

— А остальное время что делаешь?

— Я пишу к нему письма. А потом иду в лес и жгу их на костре. Иногда поднимается ветер и взметает пепел, это мои слова превращаются в маленьких пыльных птиц.

Бабка встряхнула седыми жёсткими волосами, и пепел посыпался на пол.

— Не сорите, бабуля. Опишите мне его, я-то не сожгу свой труд, будьте спокойны!

— Я сказала, не буду описывать его как личность. Скажу только, другого такого нет. Его душу нельзя сравнить ни с чем. И не пытайся. Просто скажи: лучше всех на свете. Как дети говорят.

— Видишь ли, читатель...

— Мне не надо, чтобы твоему читателю нравилось! Ещё 500 гульденов, Иван, и продолжим.

— Ухх... Он, что, тоже пенсионер?

— Нет, он младше меня на двадцать пять лет. Женат. А мне он — младший брат. (В рифму не пиши, это случайно получилось.)

— А ты с ним персонально когда-нибудь беседовала?

— Ну конечно, Ваня. Когда я возвращаюсь из лесу, мы говорим часами, ведь у меня богатый жизненный опыт. И он меня жалеет... А потом я беседую с ним мысленно.

— Он что, тоже того?

— Не смей, Иван Непотребный!

— Сейчас я скажу тебе всё, что думаю, Безымянная!

Ты приворожила женатого молодого человека, и вот уж ради тебя он готов забыть о долге перед отечеством и семьёй!

— Я его не заставляю со мной разговаривать, Невостребованный!

— Может быть, он тоже писатель? — ревниво уточнил Иван.

— Он — родственная душа. Ну погоди, Ванечка! Колпачок от ручки потерял, теперь она пересохнет, как и твоё жестокое сердце! Придётся не переставая писать. Ой, какая клякса! Не плачь, Небезнадёжный! Мою речь не пятнай, а на свои реплики можешь сморкаться и плакать!

— Да не хватай ты меня за руку, железная баба! Сама держись! Нечего руки людям ломать! И чужую жизнь калечить! И пиши сама, тоже мне! Неграмотная, что ли? Как рассказываешь, так и пиши.

— Ваня! Сама я только письма могу. А произведение... Дети прочтут и засмеют меня. А ты профессионал, с тебя взятки гладки. Мы скоро закончим, и я больше не приду. Это будет вставная новелла в один из твоих романов. Я умру, Ваня. Такая, как есть, я не могу оставаться. Даже ты чувствуешь давление.

— Я тиски чувствую, уважаемая! Мёртвую хватку.

— Не говори так, Ванечка!.. Потом я рожусь вновь. Может быть, буду твоей мамой. Займусь твоим воспитанием. Или старшей сестрой...

Ты с чем пирожки больше любишь? С клубничным вареньем? С морковкой полезнее. Я обжарю на растительном масле... Не обижай старуху, Ваня! Съешь пока что ещё один, с курагой, пожалуйста.

— Ладно, давай. Вкусные. Видишь, ты кое-что умеешь. Пирожки. Шкатулки. Вышивка... Тебе надо почаще переключаться, и ты сможешь приносить пользу людям... Опять уснула, что ли? Старуха! Проснись!

— А?.. Мне приснилось, Ваня, как мы идём с ним по лесу и смеёмся. Походка у брата стремительная, но я за ним поспеваю.

Тропинка, по которой мы идём, сразу зарастает зелёной травой. Рядом журчит полноводный ручей. Маленькие серые птички, возможно, соловьи, поют, перелетая с ветки на ветку. Только что прошла гроза и солнце сияет. В воздухе пахнет свежим яблоком... (Спасибо, я съела обе половинки). Там как раз росла дикая яблонька... Мы сели под яблоньку. Да, на мокрую траву! Это же сон, Ваня! Ты очень внимателен к деталям. Хороший ты, должно быть, писатель, Ваня, не зря я к тебе пришла!..

Брат посмотрел на меня, словно впервые увидел, и спрашивает:

— Кто ты, сестрица? Почему я вижу солнце на небе, а в твоих глазах отражаются тучи? Почему твои щёки такого же цвета, как стены роддома? Почему ты рассеянно мнёшь цветы, которые я для тебя срываю? Почему мы с тобой сразу после дождя на траве сидим, ведь это не принято...

— Да Жизнь я, — отвечаю. — Сестра твоя Жизнь. Теперь ступай, братик! Я буду о тебе всегда думать. Если вдруг тень пробежит по небу и со дна ручья проступят чьи-то сморщенные лица, не пугайся. Это просто ветер немного исказил наши отраженья. Мы с тобой одновременно вздремнули и увидели один и тот же сон... Это как бы сон во сне, Ваня, знаешь, так бывает.

— А теперь ты не спишь?— спросил Иван. — Разве ты не во сне разговаривала? Это ты в моём сне разговаривала, Жизнь!.. Не нужны мне твои гульдены и иены. Я молод и смогу сам заработать. Твой брат — он что, тоже твои речи записывает? Тебе нравится, как он пишет?

— Что ты, Ваня! Я не знаю!

— А моё прочтёшь? Я хочу, чтобы вышло похоже! Как уловить мне тебя, подскажи!— Мне некогда. Я не читаю, Ваня.

— Так ты не можешь мне помочь, жалкая Жизнь! Только мучишь и манишь!

— Погоди. Ты унижал меня и гнал от себя, Иван. Но ты выслушал безумную старуху и немного пожалел. За минуты вниманья и мгновенья сочувствия награжу тебя. Иногда под утро, когда бросив написанное в корзину для бумаг, ты достанешь чистый лист и уснёшь за столом, я позвоню тебе и что-нибудь продиктую.

 

Под утро молодой литератор Иван Нежеланный, засыпая на рабочем месте, положил перед собою мобильный телефон. И не напрасно. Только он смежил веки, раздался звонок и гулкий влажный голос, проговорил:

 

Ну тихо! Упади на руки жизни.

Не стыдно это. Недоколыхала

Большая, терпеливая тебя.

На руки жизни тихо упади.

Запомни, как был сладок миг паденья,

когда нечаянно взлетел немного над

и даже много выше, чем казалось.

Закрой глаза. Отбрось свой парашютик.

Уткнись в цветной застиранный подол.

Рассказы
Эмигрантка РитаЭхоЛипа — Байка про бабку — Нездоровая девочкаНебылицы Без страха и упрекаБедная Лиза. НевестаСтальные руки и крылья

Повести

Стихи — ПрозаКритические заметки, рецензии

http://birzha-sro.ru/ услуги по оформлению допуска сро.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com