ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Алла ХОДОС


ФРАГМЕНТАРНАЯ ПРОЗА

2. БЕДНАЯ ЛИЗА

Когда Майя и Лёня уехали в Америку, папа не захотел доживать свой век в своей стране. Он решил спокойно умереть в Америке. Майя уже привыкла смотреть за ним как за маленьким, хотя он был шестидесятипятилетний атлет и через день выжимал пудовые гири. Уезжать папе было тяжело. Сердце его было сделано из цельного камня, но был в этом сердце нежный и влажный уголок. Маленьким и мягким уголком своего сердца папа любил родную сестру Лизу. Елизавета сказала брату: «Из страны я не уеду. А тебе мало двинской колбасы, так езжай за ихней колбасой, с гормонами. Где родился, там и пригодился», — добавила Лиза и громко заревела. Поплакав пару минут, она успокоилась, потому что знала, что права.

«Теперь я буду жить для себя», — решила Лиза. Раньше она работала, то есть непонятно для кого жила. Но работала она добросовестно; понимая, что кадры решают всё, она выявляла склонность к мелкому или большому обману, видела крупицы назревающего вреда, то есть всегда понимала, чем впоследствии обернутся скользкие действия того или иного индивидуума. «Вы видите всех как под микроскопом, — говорил ей заместитель директора предприятия, — и должны гордиться своей зоркостью». В свободное от работы время она и так жила для себя, но раньше ей приходилось отвлекаться, учить Майю, чтобы вещи не разбрасывала, отвечала на вопросы подробно и не делилась ни с кем.

Здесь тётя Лиза сама себе противоречила. С одной стороны она утверждала, что не надо делиться первой базарной клубникой с девочками в пионерском лагере, а также нельзя ничего рассказывать о своей жизни и о жизни своих родственников. Сама она тоже мало чего рассказывала девочке Майе, будто являлась законспирированным агентом, а не рядовой сотрудницей отдела кадров закрытого предприятия. В то же время тётя хотела, чтобы с ней делились всем — и хлебом насущным, и переживаниями, и планами на будущее. Но брат её, Павел, ходил насупленный и молчаливый, в особенности после того, как взял в дом к себе эту старую овощ-библиотекаршу Буську, которая раскладывала фотографии, как пасьянс, сморкалась по всем углам и кашляла.

Теперь Лиза вышла на пенсию, зарылась в уюте, в своей грязце, уселась в своём буро-зелёном халате. Вокруг неё, на поверхности многочисленных шкафчиков и шуфлодиков, лежал культурный слой, который можно было, наверное, снять при помощи скребка, да кто возьмётся, кто осмелится подойти? Посуда, липкая и жёлтая, словно лентой для мух покрытая снаружи, была промыта содовым раствором изнутри. Таблетку от давления Лиза принимала, положив её на тыльную сторону ладони, так как там рука чище. Грязи вокруг хватало, и она не хотела прикасаться ни к своей, ни к чужой.

Она сильно боялась прооперированных. Когда однажды к ней пришёл сотрудник, у которого месяц назад удалили полипы из горла, сел самовольно на диван и облокотился на что-то маленькое и бурое, Лиза выдернула вышеозначенное у него из-за спины. Сотрудник же подумал, что женщине почему-то дорог этот предмет и попросил прощения. При этом он нечаянно наклонился всем корпусом вбок, словно хотел взять у Елизаветы слишком много прощения. Елизавета, пылая, встала и сказала, что у неё поднялось давление. Сотрудник понял, что ему надо уйти, пока давление не достигло своего критического уровня. Потом он жалел, что не задержался, ведь ситуация вышла из-под контроля, а женщина оставалась в смятении.

Последнее время Елизавета плакала по пустякам. Лампочка перегорит — она плачет, потому что лампочка — это свет. Фильм многосерийный посмотрит — плачет, потому что это любовь и кровь. К тому же это намёк, ведь её кровь, Паша, от неё уехал, любовь же бывает только на экране. Может быть, её показывают специально для пожилых, чтобы подрывать их некрепкие сердца и чтобы молодые и здоровые занимали своё место на земле и жили пока что, ни в чём себе не отказывая.

Желая отослать свои горькие чувства и мысли их виновнику и тем ослабить горе, Елизавета написала Павлу письмо:

«Здравствуй, недорогой брат Павел! — писала она. — Будь ты проклят, предавший свою родину-мать и единственную сестру, перекати-поле, без роду, без племени, не помнящий родства!

Пару слов о себе. Живу я хорошо, ни в чём себе не отказываю. Квартиру выкупила и завещала нашей хорошей и преданной двоюродной сестре, которая будет ухаживать за мной по гроб жизни. Ты ведь помнишь Люду?

Паша! Береги здоровье! Оно — самое главное в жизни. Надеюсь, теперь ты доволен. Мне же нет покоя, потому что ты разбил моё сердце своим внезапным отъездом. Хоть ты и не муж мне, а только брат, но это ещё больнее. Ты не был счастлив со своей покойной женой, она тебя не слушалась, и ты это заслужил сполна. И вот ты теперь вдовец навсегда.

Пашенька, как там Майечка? Родила ли, наконец, несчастная девочка? А зачем обязательно дети, если подумать? У меня нет детей, значит, мне не положено. Не надо лезть из кожи. Можно нарваться на большие неприятности. Так ей и передай.

Скажи, что я её очень люблю и желаю добра, хотя она думает, что может жить, там где ей заблагорассудится, и вытворять, что захочет со своей женской природой. Яблоко от яблоньки недалеко падает.

 

Привет, твоя сестра

Лиза».

 

Елизавета и её кузина Людмила никогда не ссорились. «Нам нечего делить», — думала Лиза. Однако она не хотела, чтобы за ней уж слишком ухаживали. К тому же, если другой человек для тебя готовит — это нехорошо. Пусть просто будет с ней, ведь неизвестно, как там дальше сложится. Лиза сказала Людмиле: «Ты за другими не ходи по уходу, у тебя есть я, и пенсия, и будет квартира». Людмила подчинилась. Но однажды она опоздала на целый час. Оказывается, она в это время по доброй воле обмывала и одевала соседку Елизаветы, которая раньше была цветущей и не болела, но потом упала, всё в ней всколыхнулось, и она умерла.

— Тебя не было, и я волновалась, — встретила её Лиза. — У меня давление поднялось и пульс участился. Я думала, что-то случилось. Я думала, мне будет конец!

— Так случилось! Тётя Нина умерла.

— Это я знаю. Но почему ты опоздала?

— Я её обмывала.

— Это ещё зачем? Тебе денег мало?

— Я просто помочь, не за деньги.

— Это ещё почему? Там есть кому это делать, а ты должна быть со мной. А это что у тебя?

— Ваза. Отдали на память о покойной.

— Ну всё понятно! Под хрусталь. Люда, я на тебя очень обижена. Я думала, что ты — моя опора.

— Так надо ж помогать, Лиза!

— Вот ты мне и помогай. Я старая, я больная. И девам своим по два раза в день не звони. Они молодые. Они о матери должны заботиться, она им квартиру. передаст. Они должны звонить. Они тебе должны помогать. Мать одна. Мать надо беречь.

Люда садилась поближе, чтобы Лиза хорошо слышала и понимала, и сразу, пока та не отодвинулась в спокойный угол, говорила: «Лизочка, голубушка, что ты злишься?»

С ней никто не смел так не говорить. Все кругом были злые. Она покрикивала, и Паша в ответ покрикивал. Майя вообще не всегда отвечала, отрезанный ломоть. На работе правда молчали, боялись, но кривились, а что за спиной говорили — это на их бесчестной совести. В целом же о ней говорили, что она честная, поступает по справедливости. Честная, но злая. Одна сотрудница сказала это прямо в лицо, перед выходом Елизаветы на пенсию. Дождалась своего часа! Потянулась за соломинкой в чужом глазу своей нечистой рукой... Вспоминая обиды, Елизавета плакала. Последнее время она плакала всё чаще и всё тише. Однажды вынимая гречку эпохи перестройки из своей замаскированной бамбуковыми занавесками кладовой, она нашла Майину куклу. Она взяла эту куклу и положила рядом с собой.

Люда спросила: «Лиза, что это ты за саркофаг тут устроила?» «Это моя дочка, — сказала Елизавета, — прикрывая куклу газетой «Вечерний Двинск» от постороннего взгляда. Когда Люда не видела, она кормила дочку варёными овощами и пела колыбельную песню.

Заботы не мешали Лизе мечтать. А мечтала она об одиноком сотруднике, который давно, наверное, пришёл в себя от последствий своей операции. Она даже приобрела специальное кресло с высокой спинкой, чтобы гость мог сесть почётно, словно на троне, но отдельно, а мы уж со своими подушечками пониже, на диванчике как-нибудь.

Сотрудник не забыл Елизавету. Выйдя на заслуженный отдых, он захотел нанести ей визит то ли вежливости, то ли жалости, то ли надежды. Он пришёл, а Лиза в ночной рубашке и не стесняется. При ней компаньонка в кресле с высокой спинкой.

«Здравствуйте», — сказал им вежливый сотрудник. Он сказал это волнуясь, так как на самом деле желал, чтобы Елизавета была здорова или не до конца больна и чтобы, наконец, он смог применить на деле свою большую доброту, которую он старался скрыть от посторонних глаз, но она простиралась, словно невспаханная целина, и норовила выйти из-под его контроля на всеобщее обозрение.

Тут он увидел куклу в пледе из газеты, сидящую на другой газете. Лиза вытерла ей рот и сказала: «На здоровье!». Он сначала думал, с чего начать разговор, чтобы вызвать интерес в женщине к его личности, а тут резко перестал заботиться о себе и сказал: «Лиза, хочешь я буду отводить дочку в школу и забирать?» «Да, конечно, дорогой...» «Вася», — подсказал сотрудник. И Лиза улыбнулась сомкнутыми губами, не знавшими поцелуев, помады и металлических прикосновений дантиста.

Людмила с нескрываемым удивлением наблюдала незнакомую улыбку подопечной.

Василий стал приходить регулярно. Кукла всегда была готова. На спине у неё болтался неровный мешочек, сшитый из старого кармана. Он забирал куклу, приносил свежий хлеб или что-нибудь приготовленное им самим, ну там картошечку с мясом и черносливом, и начинал разговор. При этом он искусно избегал всего, что касалось куклы. И оказывалось порой, что Елизавета может поддержать беседу интеллигентного неженатого человека.

Однажды он покритиковал немного фильмы, которые смотрит Лиза. «Эти мыльные оперы нереалистичны, — утверждал он. — Слушай, я недавно смотрел фильм «Отец и сын». Оба героя похожи, просто старший больше знает. У обоих случилось испытание любовью... И ещё там незримо присутствует Бог. Когда такая духовность связывает людей, а не только семейные узы, Он тогда незримо присутствует. Ты согласна со мной слегка, Лиза?» «Это — чуждая нам идеология, — говорила Елизавета, но щёки её напрягались, так как она не хотела в данный момент допустить улыбки, и выражение удивлённой приязни вспыхивало в глазах, когда она их обращала на своего старого доброго сотрудника.

«Взял шефство, — думала Людмила. От этой мысли ей становилось не совсем хорошо, хотелось принять корвалола или валерьянки. Вообще, когда он приходил, она выходила на кухню, открывала окно, чтобы дышать, но всё равно слышала проповеди этого шефа, и они её беспокоили.

Вид из окна был прекрасный. Каштаны и берёзы, гигантские, вровень с пятым этажом. Лучшего места в Двинске Людмила не знала. Листья их всегда словно промыты, блестят, успокаивают, навевают посторонние думы. «Ведь бывает жизнь роскошная, — думала Люда, — когда тебя муж любит, а не ревнует, и не надо, возвращаясь в посёлок городского типа с работы последней электричкой, прятаться от него за каждую сосну. Он в это время поджигает сухую хвою и бросает на дорогу, а ты бежишь в обход, и добежав, зовёшь Петровну, дочек и до полуночи бьёшься с огнём. Перед тем как лечь в свою узкую отдельную постель, он смотрит на неё, посмеиваясь. Ночью же, когда после схватки с огнём она, обессилев, задремлет, он становится в изголовье и будит её вкрадчивым шёпотом: «Люда, назови его имя назови, дорогая! А не назовёшь, я кроватку подпалю!» Можно просто смотреть в окно, не замышляя когда-нибудь прыгнуть вниз вместе с девочками. С хорошим можно всей семьёй в отпуск поехать, в среднюю полосу, где не жарко, на турбазу. Он с ребятами в поход, а я на базе, вяжу, читаю, жду, слушаю радио, хожу по грибы с другой замужней туристкой.

Василий уходил, но волнение не проходило. Люда признавалась себе, что немножко беспокоится о квартире. Если Елизавета изменит завещание, что станет с её девочками? Ведь в Двинске трудно с работой. Света хочет заняться мелким бизнесом: всё для лица из Польши. Нужен спонсор. Нужен офис. Нужен первоначальный капитал. А младшую, Наташу, она должна избавить от распределения в деревню после педагогического института. Наташа за себя не постоит. У неё тревожное состояние и миопия, хотя она и желает руководить коллективами неуправляемых подростков. Губит себя. Как привыкла с детства, так и даёт себя в обиду постоянно. Только мама защитит. Только мама скопит денег на взятки, только мама достанет справки... Сейчас бы как раз Лизину квартиру; отдохнуть, внуков понянчить, никому не быть в тягость, и деткам всё потом завещать...

Однажды Лиза рассказала Василию свой сон. «Снится мне, что я отвела дочку в детский сад, а сердце не на месте. Хочется проверить, хорошо ли обращаются с ней воспитатели, не стоит ли она в углу. К тому же холодно, мне очень холодно, а у неё нету кофточки, и я возвращаюсь, спешу, несу кофточку. И тут, представляешь, Васенька, издалека, семимильными шагами, приближается тигр. Он бросается мне на плечи. Я понимаю, что всё кончено, но мне пока не больно, у него лапы мягкие, моим плечам теплее, я жду страшной боли, и тут просыпаюсь!»

«Лиза, — смеётся Вася, — бедная ты моя, тебе ж просто прохладно стало во сне. Одеяло сползло полосатое, тебе надо было вернуть его на место, вот и тигр тебе!»

Они все смеялись. «Умный он, — думала Люда. — Как это бывает, умный и добрый в одном лице? Вот мой первый вначале был добрый, а второй всегда был умный. От ума и беды все. Лучше бы пил, по-простому. Вадимушка инфаркт получил, когда я к Олегу сбежала. Что я, на ум польстилась? Нет, не на ум, на шум, на гром, на власть его. А женился, тихий стал и вкрадчивый, как барс. Дура была, загипнотизировал он меня, сама, своими руками я копала могилу себе и деткам: Хотелось взять их за ручки и... пусть хоть огонь внизу бушует, не всякий огонь можно потушить! До сих пор стою на краю. Хоть мгновенье ещё постою на краю, это как в песне. Хотя в таком положении долго можно жить. С Лизой хорошо; она теперь как ребёнок, маленькая тихая бабушка. А когда Вася приходит, так хорошо, так весело. Всегда бы он приходил!

Ветерок дул, каштаны с берёзами перешёптывались, девочки звонили регулярно на мобильный, Лиза часто улыбалась, Вася регулярно приходил. Однажды он принёс торт и сказал: «Садитесь, девочки!», то есть и её, Люду, пригласил. Люда мельком взглянула на себя в зеркало, и увидела, что она намного моложе Елизаветы, и как говорится, румяней и белее. Они стали есть торт бисквитно-кремовый и запивать его цейлонским чаем. В чай Вася капнул всем троим немножко вишнёвого ликёра.

— Девочки, я приглашаю вас в театр, — сказал Вася. — Спектакль иностранного автора: «Сладкоголосая птица юности».

— Ты же знаешь, я не люблю иностранное, — заметила Елизавета.

— Лиза, надо всё знать, — сказала Люда. — Когда ты была последний раз в театре?

— Ходила на оперу «Тривиата». С председателем профкома. Он меня пригласил, — сказала Лиза.

— Ну вот и сейчас с сотрудником пойдёшь, — улыбнулась Людмила.

— Спасибо, что вы меня поддержали, Люда, — сказал Василий, и за распахнутым окном птица запела на самом деле, какая птица — это для городских жителей загадка, может быть, если и не соловей, то по крайней мере сладкоголосый жаворонок, сквозь шелест переплетённых крон; или он пел всегда в этом районе города?..

НЕВЕСТА

Любочке

Когда мама легла, Тома получше задвинула шторы, чтобы не мелькало через щель, и включила компьютер. Джастин уже писал: «Моя дорогая, я, придя с работы, сразу повернул компьютер, потому что пропустил тебя очень сильно.» *

«Он выражается довольно шикарно, — думала Тома, — и загадочно».

В последнюю неделю она не работала. Подготавливала маму: как приедет в Америку, сразу пошлёт ей электронное сообщение и сразу сразу же оформит вызов. Тома в прошлом году закончила школу и шила бюстгальтеры на малом предприятии. Они различались размером, материалом, цветом и фасоном. Это было то содержание, которое жизнь на сегодняшний день предлагала Томе. Для другой девушки оно бы казалась однообразным, но не для неё. Тома представляла, как выглядит силуэт женщины-хозяйки положения: днём офис, натуральный шёлк блузки подчёркивает формы, вечером — несомненный вырез, бордовое кружево немного выглядывает и подрагивает во время беседы. А вот этот, без бретелек, если в гости. Иногда, прямо на работе, она дико волновалась: «Что за гости у Джастина? Скажут: — Стьюпид рашен, — а она не сможет сразу им резко ответить, а если что добавят, не поймёт».

Джастин писал: «В 6 часов вечера после моей бизнес-поездки я посмотрел на твою картину опять. Твоё лицо всё время улыбается мне, и мне хочется, чтобы ты была живая и плодовитая...»** Томе на минуту стало жарко. «Только бы не маньяк!..» Но зачем маньяку каждый день печатать на компьютере о своей любви девушке, шьющей лифчики в посёлке городского типа на другом конце земли, когда можно просто выйти в ночь на соседнюю улицу?

Мама вздыхала во сне. Иногда Томе казалось, что их тайну знает ещё один, что этому электронному переводчику нельзя доверяться слепо.

Про других людей она вообще думала много. Например, она не слишком уважала таких людей, которые хорошо знают, чего им надо, пишут план на завтра в записной книжке, а сегодняшний день чёткими линиями вычёркивают по пунктам.

Джастин был другой. Он приезжал знакомиться лично. Он говорил, что любит эти дриимз. Тома думала, что любит поспать, но ей подруга перевела, что мечтает. С другой стороны, как она станет хозяйкой положения, если сама всё время мечтает? Ведь мечтателю-мужчине нужно какое-то руководство, помощь в выборе пути.

У Джастина майки были чистые, но все немного рваные, не специально, для стиля, а от небрежности.

 — Такие могут всё про себя придумать, — говорила мама. А что, если он бомж? Или связан с наркомафией?

 — Мамочка, это просто недоверие к иностранцам, совок ты, мамочка, вот приедешь, и пройдёт твоя паранойя.

 — Томик, я-то приеду, а вдруг меня не пустят или я со своим сердцем не доеду? Ещё сегодня по телевизору показывали тюрьму Абу Граиб, там всех подозревают в терроризме, а у тебя, Тома, папа был азербайджанец.

 — Мамочка, ну что ты несёшь, когда ты видела папу последний раз? Девятнадцать лет назад?

 — Вот-вот, я и говорю, вдруг он у этих, у фундаменталистов?

 — Но дети ведь не отвечают за отцов, к тому же там права человека, а ты вообще наполовину еврейка! Видишь, Жирик сейчас всем признался, что он наполовину еврей, ему это стало выгодно...

В самолёте Тома не могла спать. Всё-таки самолёт есть самолёт, не расслабишься. Их всё время кормили, поили, даже вино предлагали и показывали длинный фильм про конкурс красоты. «Это — коммерческая цивилизация, — понимала Тома. — Но он сказал: «В Америке многое есть. Надо только делать правильный выбор. Когда в Америке будешь ты, в Америке будет всё!»

Тома встала в проходе, чтобы размяться. Она знала, что сквозь бежевую кофточку слегка просвечивает аккуратное изделие малого предприятия. Своей службе она отдала год жизни, то есть, не совсем так; дни отдала родине, а вечера Америке. «Вообще-то я — свободный человек», — думала она, ведь в полёте так думает каждая молодая девушка.

 

* Электронный перевод с английского: My darling, after coming home from work I turned on the computer immediately because I missed you terribly.

** At 6 o’clock in the evening after my business trip, I looked at your picture once again. Your face smiled at me like always. I so wish it was realy you, so lively and exuberant.

Рассказы
Эмигрантка РитаЭхоЛипа Байка про бабкуНездоровая девочкаНебылицы Без страха и упрека — Бедная Лиза. Невеста — Стальные руки и крылья

Повести

Стихи — ПрозаКритические заметки, рецензии

http://svet-i-mebel.com/ торшер Schonbek.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com