ПТИЧКА
1 2 3
4 5
6 7
8 9
* * *
Старость лезет из углов.
Рассыпает свой улов.
Свой рассеянный и зыбкий,
свой серебряный улов.
Я вчера лежала в зыбке!
Не улавливай меня!
Не выуживай из дня!
Вспышкой зябкого огня
не стращай. Глаза слезятся.
Поздно уж, смешно бояться.
* * *
Много вины накручивается.
Наматывается срок.
В кудрях седых мучается,
жалуется ветерок.
Шарф размотать душащий.
Пусть обдаст холодком
ветер, меня не слушающий,
бегающий босиком.
* * *
Леность охватила её.
Досада поднялась в ответ.
Досада разбудила злость.
Злость испугала её.
Спасительная леность разлилась...
* * *
В страданьи угол есть один,
уютный и удобный.
В углу сидим, в окно глядим,
из кухни запах сдобный,—
страданья дух съедобный.
Не всё из-за угла видать,
зато какая благодать,
когда опара зреет!
Когда ты не один, дружок,
съедаешь горький пирожок,
а жизнь сквозит и греет.
* * *
М.З.
Любить чужое как своё.
Чужого бога, сына, брата,
и родины чужой быльё.
На грани страсти и разврата
любить любое как своё.
Сестру чужую, чью-то кровь,
пролитую во имя блага.
Ах, сердце, ты ведь просто фляга,
откроешь — вырвется любовь.
* * *
Как раньше бурлила, урча, понукая,
так ныне течёт моя жизнь, припевая.
И не потому, что судьбы избежала,
а лишь потому, что я зубы разжала.
И даже улыбка, которую долго
под носом носила без всякого толка,
совсем изменилась, как губы разжала,
язык проглотила, осиное жало.
* * *
Сонный мир умылся лапой,
на огни надел цветы,
чтоб вошёл ты тихой сапой
прямо в область красоты.
Эти розовость и алость,
птиц взволнованный подъём, —
чтобы слово отзывалось
в сердце стиснутом твоём.
* * *
Эта искра добра и доверия к Божьему миру.
Тихо дуй на неё, молча в трубочку.
Створки закрой.
Чтоб со страху не пятиться больше,
любя свою кару.
Ну-ка, жару поддай, я за этим слежу, я с тобой.
Подавай кислород регулярно. Работай как домна.
Ну и что, что темнеет в глазах? На душе хорошо.
Видишь, небо горит надо всем, что тепло и укромно.
На дорогах лежит мешковатый снежок.
Этот стих пусть пойдёт на растопку.
Оторвётся листок от пожара.
Чуть зелёный, уже красноватый
летит, сквозь горнило прошёл.
Долго плавится будет твоя оловянная кара.
Разгорайся, стишок.
* * *
То ли видимость плохая,
то ль решётка, то ли сетка.
Пеленою застилает
зренье. Воздух едкий
ест глаза. Пожар ли? Смерч ли?
Пепелище или память?
Молча смотрит в очи смерти
человек. Печали паперть.
Горя зга. И вдруг надежда
сердце старое подбросит.
Стёклышки протрёт невежда
и отсрочки не попросит.
* * *
Последняя минута, когда она в воздухе,
в воде, в огне, в театральном фойе,
всё равно происходит в космосе,
с космосом наедине.
КАТРЕНЫ
* * *
Не так трудиться, чтоб совсем забыться,
а так трудиться, чтобы возродиться.
Лопату что ль держу не тем концом?
Машу, мелькает прах перед лицом.
* * *
Одуванчики под луной.
Их последние ослепительные минуты.
Вот закатилась луна,—
Осыпались одуванчики в темноте.
* * *
Сочетания слов упоительны.
Сочетания вин усыпительны.
Зажмурься покрепче и пей до дна:
Сольются твоя и моя вина.
* * *
Сколько в мире красоты
Тонет в море пустоты!
Что за жуткая воронка!
В ней исчезнем я и ты.
* * *
Время седыми космами нас укрывает.
Едва различимы лица.
Волосы, волосы,
длинные, как скатертью дорожка.
* * *
Я школьница и не могу отвлечься.
Урок, как барабан, стучит в ушах.
О, дроби бесконечность!
Как сделать шаг?
ПАСТОР
Пастор возвращался со службы вечерней
в облаке водной пыли.
Плыл, усмехаясь, дорогою терний
на голубом «Олдсмобиле».
Когда о стекло ударился камень
или собака приблудная,
он на мгновенье лицо руками
закрыл. Мелодия нудная
Вдруг зазвучала. Включил ли он новости
или усилился ветер, —
он позабыл, задремав от усталости,
как забывают о смерти.
Его обвинили в наезде на нищего
безумного бездомного бродягу,
который в раю непременно отыщет его,
и, может быть, простит его, беднягу.
* * *
В такую ночь,
когда ни сна, ни зги,
зачем встаю с неправильной ноги?
Зачем спешу не в ванную, не в сад,
а в омут, где предчувствия кишат?
А вдруг меня догонят, уличат,
заставят умничать и враз разоблачат?
Или начнут, не слушая, кричать.
Что я тогда смогу им отвечать?
Вдруг выйду, как Нева, из берегов
и — вспять, ведь я люблю своих врагов!
* * *
Ты говоришь, что рамки можно раздвинуть..
Но тогда в них войдёт толстая леди из детской книжки,
проглотившая паука, кошку, корову и лошадь.
Даже странно, что она ещё живая.
Не подходи к ней близко, может оказаться,
что она людоедка.
А между тем ты знаешь, друг мой любимый,
какая девственная стыдливость и молочная нравственность
вдруг прорезываются на грани страсти и безумья?
Расшаркиваясь огромной ножкой,
леди говорит, что больше не будет.
Прикрыв опухшие веки,
представляет, как пойдёт она бочком, бочком,
обходя за версту все рамки, и даже на муравья не наступит.
Как сядет на траву, но не будет есть завтрак, состоящий
из твоего великодушия и заботы,
а нарвёт одуванчиков букетик,
не тех, которые сами себя высевают,
а тех, что ещё не поседели,—
ведь рано подводить итоги
осознавшей свою вину людоедке.
Отёкшая Офелия наденет веночек
и тонким голосом споёт
о своей любви неизбывной.
1 2 3
4 5
6 7
8 9 Проза — Критические заметки, рецензии | 
