ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Хельга ЛУ


ЗВЕЗДОЙ СВЕРХНОВОЙ Я ЗАЖГУСЬ
(памяти Грэя)

7 месяцев назад ушел навсегда мой друг, замечательный поэт, неисправимый романтик (видимо один из последних), яростный последователь Петрарки, писал в жанре — петраркнутый грэизм.

 

Светом истины не по прихоти

Боже, смилуйся, Боже, высвети

Тишину

Так безмолвно Скорбящую

Окуни в глубину Боль не прошлую —

Настоящую.

Не испить до конца душу грешную,

Не пролить из свинца

Чашу полную —

Безутешную

 

С.З. «Боль»

 

 

Мы сидим вдвоём: я и Ночь. Поминаем Поэта. Ночь, его темнокожая подружка, украдкой смахивает слезу, а я читаю стихи Грэя:

 

В складках коричневой шали

кистями мысли сплелись.

Полночные тени смешались,

растаяли свечи

и,

не иначе,

как лапкой кошачьей,

ходиков стрелки крадутся

по кругу.

Мой разум — в плену

слепой монотонности звука.

Вулкан убаюкан.

Все ближе к шести.

Задача простая

не решена, и горестный стих

не дописан.

Светает...

 

С.З. «Предрассветный этюд»

 

 

— Он не любил меня, — бормочет Ночь, — еле терпел, но всегда говорил со мной.

— Неправда. Он верил тебе, ты одна никогда его не бросала, всегда была рядом.

Ночь зябко кутается в огромную шерстяную шаль, просит:

— Ещё читай.

Я вновь беру томик его стихов:

 

Я — прах.

Я — червь.

Я — вековая грусть.

Я — шестипалый

сонм

видений алых

суть.

Я — вещий сон,

проснувшись в нем

лишь только чуть,

презревши Смерть

саму,

опять стремлюсь,

отринув страх,

в который раз,

судьбу переинАчить,

Людской юдоли

новый

Скорбный

путь

назначить.

И пусть

по неминуемым шипам,

как прежде

нам

идти

босыми —

обречены мы жить —

терять надежду,

но хранить

единожды дарованное имя.

Мы будем каяться

и вновь грешить

по-человечески упрямо,

ДО КОНЦА,

на выбранном пути

свой крест в сердцах

нести

и адский пламень...

 

С.З. «Via dolorosa» (Скорбный путь)

 

 

Я начинаю сбиваться, глаза заполняются слезами, и строчки стихов расползаются, превращаясь в чёрные разводы и замысловатые иероглифы. Голос дрожит, а потом и вовсе издаёт протяжные и ноющие звуки. Ко мне присоединяется Ночь, вдвоём у нас получается монотонное, противное бабское завывание. Чтобы остановить эту душераздирающую музыку, я вновь наливаю нам вино.

Ночь грустно улыбается.

— Продолжай, прошу, я постараюсь больше не плакать.

— Постарайся и за меня тоже.

 

Любви весна

была красна,

и благодатны

были лета

дали.

Но все-таки настали

расставанья

времена —

у нас ветхозаветно

прощенья осень

просит.

Очнись

от сна,

душа моя, проснись.

Пусть

будет грусть — тоска моя сильна,

и будут так полны глаза

печалью

пришла пора сказать

слова прощальные

любимой вольной птице: —

 

Мне очень жаль

и очень нелегко проститься.

Лети, лети, моя печаль.

Минует пусть тебя беда

...

«Прощай.

И, если навсегда, —

то навсегда

прощай...»

 

С.З. «Farewell, and if forever, still forever farewell...»

 

 

— Боже мой! Кто теперь будет писать пылкие признания в любви, остроумные и нежные письма, «петраркнутые» стихи?! Ушёл последний, кто любил...

— Вот только давай без истерики, — грубо обрывает меня Ночь, — не терзай его душу, хлопотное сейчас у Поэта время, ему отчёт надо готовить.

— Понимаешь, — Ночь запивает очередную успокаивающую таблетку красным, любимым вином Грэя, — он боялся, что не сможет пережить твоей смерти, вот и поторопился. А вообще Грэй жил стремительно, год — за три, вот и посчитай, как долго он терпел это презренный, продажный мир, потому что любил его.

Ночь уронила голову на стол, смуглые плечи красавицы вздрагивали, а длинные смоляные волосы рассыпались и свисали по краям стола, как бахрома траурной скатерти.

— Ещё налей, — потребовала Ночь, и смешно икнула. — Как там у него, у Грэя: — «Мы будем пить вино, дружок..»

Я подхватываю:

 

Мы будем пить вино, дружок.

Отметим твой отъезд, наш общий вздор,

Мое непостоянство.

Составим верный договор:

Чтоб впредь не предаваться пьянству.

Из пробки вырежем кружок

Печати, а засим...

Растопим снег последних зим.

Срединной осени убранство

Нам будет голову кружить,

Как лето в позднем декадансе.

Вино рубиновым романсом

Научит опьяненьем дорожить

В обыденном евклидовом пространстве.

Ну что, дружок, взгрустнулось малость?

Тебе еще чуть-чуть налить?

Что лишь на донышке и до утра осталось...»

 

С.З. «Мы будем пить вино, дружок...»

 

 

— Смотри, — говорит собутыльница моя Ночь, — у тебя кровь на груди.

— Это вино, — отвечаю я, — а может и кровь, рана-то — сердечная. Вот слушай ещё:

 

На трезвой грани

боль терплю.

Уже почти затих

и стон и стих

Не пью,

но слезы

все же

льются.

Как Змей линяю

Я

и, обжигаясь

страстью,

сотни раз

в ночИ

меняю

позу.

Боюсь не вынести страданий,

и утром ранним —

не проснуться,

и не ощутить

заветной дрожи

прикасанья к новой коже...

И, коли

боль

унять,

и выбор твой принять

мне не дано

покорно,

когда с тобой

самой судьбой

нам все же

суждено

проститься —

то, верно, никогда мне не узнать:

в какую из сторон

порой

нежданно улетают птицы?

Куда обоих нас вертИт

судьбы веретено...

 

С.З. «На трезвой грани боль терплю»

 

 

Молча, мы смотрим на январское небо. Немолодая, довольно упитанная Луна, подсвечивая желтовато-фиолетовым фонарём, сочувственно глядит на нас и понимающе кивает своим, далеко не безупречным, овалом. Затем, обращаясь ко мне, прерывает наше молчание,

— Послушай, — Луна немного смущается, — прочти про отравленный печалью стих, а?

Как я могу отказать?..

 

 

Сударыня, от Вас не скрою —

бездонною

печалью

мой стих отравлен

изначально.

В нём так моя любовь

странна

и так порой

беспечна,

что даже вечность —

быстротечна.

В просроченных

её отчетах

течет

река тоски,

дрожат мостки

наивных

рифм

и торжествует грешность снов

отчаянно-призывных.

На грани нежности

стиха

строкой

суровой

срывается покров,

и круто в небеса

взмывает

стая

слов

нежданно-лихоманных.

Но незаслуженных обид

презлую

данность

исполна излив,

стихает гнев и благотворен стыд,

являя в ликах —

непоказную

покаянность

простоты

великой...

 

С.З. «...бездонною печалью мой стих отравлен»

 

Светает...

 

 

* * *

 

— Лёль, извини, что так поздно, то есть рано. Я тут стих «боксонутый» написал, прочитать?

— Слушаю.

— Слушай!

 

Давно нет никаких известий

от Магомета, Будды

и Христа.

А есть

судьба, но, правда, та —

известная паскуда.

Едва

поддашься жалости,

уступишь страху

или

слегка расправишь крылья,

лишь

на мгновенье

отрешившись от забот,

как тут она коротким

апперкотом

по выступам лица

так вдохновенно

жахнет

и, если посчастливится,

ну, то есть, очень повезет, —

то выверенным хуком слева

уж окончательно добьет

 

С.З. «Если посчастливится...

 

 

...........

 

и, если посчастливится..

и, если посчастливится..

и, если посчастливится... —

 

больно стучит в висках.

 

10.08.08

Стихи С.Заморина (Грэя)

О творчестве Михаила Сафина (Шрайка)О поэзии Мерайли

Рассказы — Творчество друзей — Путевые заметкиСтихи

Авторский раздел на форуме

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com