Ни к яслям, ни позже к детскому саду Врежик так и не смог привыкнуть, приспособиться. Каждое утро он мечтал лишь о чуде, которое избавит его от сада. Даже на улице, вложив свою маленькую ручонку в огромную отцовскую ладонь, он не терял надежды на чудо. И лишь провожая из окна печальным взглядом удалявшуюся отцовскую спину, окончательно убеждался в том, что чудо и на сей раз обошло его стороной.
Он не любил запаха детского сада, не любил здешних обедов, не любил свою постель, в которой необходимо было спать по приказу воспитательницы, не любил саму воспитательницу, не любил медсестру, не любил детей, по любому поводу учинявших драки, не любил ходить строем, не любил петь и танцевать вместе со всеми, не любил сломанных игрушек, не любил выкрашенную в белый цвет комнату с высокими потолками, скрипучие половицы в коридоре, не любил детсадовское здание и даже прилегавшие к нему улицы. Врежик любил свой дом, любил сидеть на полинялом коврике и строить дома из кубиков, собирать вокруг себя маленьких кукол и беседовать с ними либо забраться на диван к отцу, устроиться рядом и болтать, болтать. «До чего похож на меня, — думал Каро, вспоминая собственное детство. — Но я выкурю себя из него, он не должен стать таким, как я, он должен суметь, другого выхода нет».
Он растил Врежика в ежовых рукавицах, был строг и неуступчив, но сын не верил ему, подсознательно чувствуя, что отец вовсе не такой, каким хочет казаться, и даже когда Каро пребольно драл ему уши, Врежик смотрел на отца заплаканными глазами с каким-то недоверием, словно хотел сказать: «Ну что ты лжешь, я же вижу, ты вовсе не такой!..»
Походы в кукольный театр, кино или цирк были редкостью. Каро особенно избегал цирка, где дрессированные животные выступали в абсурдной, слишком далекой от естественного состояния роли. Цирк искажал правду, представлял реальность как бесконечную цепь игр и развлечений, как гармоничное, задушевное сосуществование вечно добрых, радостных, счастливых существ. Другое дело — содержащиеся за прутьями клеток дикие звери зоопарка. До чего это похоже на жизнь! И хотя клеток в природе вроде бы не существует, но как они символизируют реальность! Каро никогда не упускал случая сходить с сыном в зоопарк. Он старался выбирать часы, когда звери получают пищу. Когда обезьяны устраивали шумные потасовки из-за плодов, когда свирепый лев демонстрировал торчащие из пасти огромные клыки, давая понять, что никому не уступит прижатый мощными лапами кусок мяса. Когда яростно рычащий волк грыз обглоданную кость, когда пищавшая от ужаса мышь тряслась перед змеей, зловеще поднимавшей для броска треугольную голову. Когда гриф окровавленным, изогнутым клювом разрывал на мелкие кусочки схваченную острыми когтями падаль, время от времени бросая жестокий, ледяной взгляд на застывших по ту сторону вольера людей. Звери и люди смотрели друг на друга через прутья, и звери, наверно, думали, что люди заперты, подобно им, и были недалеки от истины. Возомнившие себя вольными существа глядели на арестантов, даже не подозревая, что разница между ними лишь в размерах клетки.
Однажды им удалось стать свидетелями того, как гигантский питон глотает кролика. Кролик уже наполовину исчез в удивительно эластичной пасти чудовища, когда отец с сыном подошли к сетке. Обычно избегавший жестоких сцен мальчик попытался схитрить и на сей раз, сказав, что хочет в туалет, но отец намеренно сжал его руку, не давая улизнуть.
Врежик любил торчать у вольера с попугаями, подбирать их разноцветные перышки, сидеть у искусственного озера, населенного лебедями и утками, обожал гладить подходившего к прутьям пятнистого оленя. Но Каро вечно торопил его, чтобы больше времени провести у клеток с хищниками. Запертая в вонючих клетках неумолимая, жестокая сила, стальные мышцы, готовые разорвать любое существо, отточенные клыки, горящие диким блеском глаза, привычные к убийству когти...
— ...Какие красивые пятнышки!
— Это гепард, самое быстроногое существо на свете.
— Зачем ему быстрые ноги, а вдруг детеныш отстанет?
— Как зачем? Чтобы поймать лань.
— А зачем ее ловить?
— Чтобы задушить.
— Зачем ее душить, она хорошая.
— Чтобы съесть. И сам съест, и своему детенышу даст, чтобы скорее вырос.
— Пусть не растет.
— Так не пойдет, ему надо вырасти. Раз родился, значит имеет право на жизнь.
— А когда вырастет, тоже будет душить лань?
— А как же!
— А разве нельзя не душить?
— Нельзя. Он же питается мясом. Таким его создала природа, он ни в чем не виноват.
— Природа гадкая.
— Не знаю. Но суть в том, что гепард не может есть капусту, он питается мясом.
— Не люблю гепарда. Как хорошо, что мы не душим ланей.
— Душим. Мы же режем кур, овец, коров, свиней, лишь бы иметь мясо.
— Я не режу. И ты не режешь.
— Мы не режем, но другие с утра до вечера режут для нас. У людей существует разделение труда: один строит дом, другой сажает деревья, третий печет хлеб, а кто-то другой режет животных.
— А я хожу в детский сад...
— ?..
— Я больше не буду есть мясо.
— Будешь. Надо есть, чтобы вырасти сильным.
— Не хочу быть сильным.
— Станешь слабым — съедят тебя.
— Кто съест — гепард?
— Люди, люди съедят, те, которые сильные.
— Не съедят. Люди не едят людей.
— Еще как едят. Для этого существует множество особых, человеческих способов. Вырастешь, узнаешь.
— Пойдем к ланям.
— Гляди, какие могучие лапы у тигра.
— Я люблю ланей, они никого не едят.
— Едят. Вместе с сеном они слизывают тысячи муравьев и мошек. И вообще, кто тебе сказал, что растения ничего не чувствуют? Растения — это тоже форма жизни. Только ты не думай, что они живут мирно, не трогают друг друга. Есть растения, пожирающее насекомых.
— А насекомые?
— То же самое.
— Едят друг друга?
— А ты как думал? Все на свете кусаются, дерутся, рвут на части, пожирают, чтобы выжить. Под водой, на земле, в воздухе. Таков закон жизни. Надо быть сильным, жестоким, неуступчивым, иначе пропадешь. Вот, смотри, крокодил...
— Не хочу, он уродливый.
— При чем тут уродство? Что ты вбил себе в голову? Если измерять жизнь красотой и уродством, истина исказится. Зато крокодил хитрюга: незаметно подплывает к берегу и, сидя в засаде под водой, подстерегает свою жертву, а потом — ап! — тащит под воду.
— Не хочу крокодила.
— Зато я хочу. Не бойся, трусишка. Посмотри, а потом купим мороженое.
— Не хочу мороженое.
— Не ври. Пошли...
8
Когда Вреж стал ходить в школу, забот у Каро поубавилось. Школа находилась неподалеку от дома, и мальчик ходил туда самостоятельно. Нельзя сказать, что он полюбил школу, но, в отличие от детского сада, безропотно выполнял свои обязанности.
Утром рано отец с сыном выходили из дома, шли до ближайшей остановки, откуда Каро ехал на службу, а Врежик, согнувшись под тяжестью ранца, направлялся в школу.
В третьем классе он влюбился в свою синеглазую одноклассницу с косичкой, и школа стала для него радостью жизни. По утрам, когда отец засиживался за завтраком, Вреж нетерпеливо сновал по квартире, ропща и поглядывая на часы. Случалось, он самостоятельно выходил из дома, так и не дождавшись отца. А по вечерам только и делал, что искал повод поболтать с отцом о девочке-синеглазке. Каро слушал влюбленного сына, хмурился и думал о том, что даже в этом вопросе тот похож на него. И на мать. Каро вспоминал историю о том, как жена влюбилась в детском саду, как носила конфеты любимому мальчику, отдавала ему любимые игрушки, гладила его кудряшки и даже ласково укусила за палец. Так и Врежик, глядя в окно, рассказывал отцу о своей подружке, а однажды вслух размечтался о том, чтобы вместе с ней учить уроки.
Каро усмехнулся:
— Она плохо учится? Ей надо помочь?
— Да нет же, она отличница, — заступился за подружку Вреж.
— Значит, ты сам болван?
— Просто вместе заниматься приятнее.
— Не болтай глупостей, лучше серьезнее относись к урокам. Дай-ка сюда дневник...
С тех пор Вреж избегал говорить с отцом о подружке, но безмолвные, длившиеся часами грезы у окна продолжались. Каро искал повод оторвать сына от грез. «От мечтательности до онанизма всего шаг», — рассуждал он, но Вреж не спускался со своих небес ни за уроками, ни за обедом, ни за уборкой книжного шкафа.
Каждый вечер Каро проверял домашние работы сына.
— Опять ты выучил математику хуже литературы и ботаники.
— Я все выучил.
— Но математику хуже.
— Я не нарочно, так само собой получается. У меня же по математике четверка, вполне хватит.
— Мне бы хотелось, чтобы была пятерка. Сейчас век математики.
— Постараюсь.
— Старайся. Мечтаешь день и ночь. Лучше работай над собой. В этой жизни мечтатели достигают не слишком многого. И не вешай носа. Отец тебе желает добра. Я же тысячу раз повторял: жизнь любит сильных.
— От математики становятся сильнее?
— Конечно. Не отводи взгляд. Подними голову, подними и смотри мне в глаза. Сильный должен уметь не отводить взгляд и смело смотреть человеку в глаза. Пусть тот первым опустит взгляд. Понял?
— Понял, — Вреж с трудом поднял голову и поглядел на отца многозначительным, красноречивым взглядом, в котором еще продолжал тлеть огонек недоверия и надежды на то, что отец все же не тот, за кого себя выдает. Сын буравил отца взглядом, надеясь проникнуть в глубины его сердца, отыскать там истинное.
— Молодец! — похвалил Каро и, не выдержав испытующего сыновнего взгляда, отвернулся к окну. — Иди сюда. Смотри, какая большая, сильная собака, — позвал он, глядя на улицу.
— Охотничья? — присоединился к отцу сын.
— Нет, королевский дог. Как ты думаешь, он уложит волка из зоопарка?
— Не знаю. Наверно. Такой огромный...
— Большой-то он большой, но я сомневаюсь в его победе. Холеное животное, выросшее в домашних условиях. А волк остается волком. Помнишь, как ты копировал его вой?
— Не помню.
— Вот так, слушай: ууууу!.. — выл Каро. — Ну как, похоже?
— Похоже, — смеялся Вреж.
— Ну-ка, давай вместе. Ууууу!..
— Ууууу!..
Так и выли в окно отец с сыном, первый озабоченно, а второй — заливаясь радостным смехом: «Ууууу!..»
Бывало, по ночам Каро подходил к спящему сыну и подолгу простаивал в его изголовье. Сын, как обычно, улыбался во сне, образовавшейся на щеке ямочкой напоминая мать. Каро наклонялся, осторожно гладил курчавую голову сына, целовал. Сердце сжималось, он задыхался от боли. «Несчастный ребенок! Я, в сущности, отжил свое, а твоя жизнь еще впереди. Как ты выживешь?» Слезы наворачивались на глаза, и вдруг его охватывало яростное желание разбудить сына, крепко прижать к себе, целовать безудержно, просить прощения: «Смотри, сынок, вот он я — настоящий!» Но уже в следующий миг он одергивал себя и отходил от кровати. Каро ложился, закрывал глаза, стараясь направить мысли в иное русло, чтобы сон был безмятежен, чтобы отпустили кошмары, на пике которых в последнее время все чаще и чаще возникало напоминающее пса омерзительное существо, раскрывающее вонючую пасть и вонзающееся в горло желтыми клыками. Каро задыхался, но оторваться от чудовища не мог...
9
Изредка Каро сознавался себе, что жизнь не такая уж гадкая штука, во всяком случае, порой может быть приятной и даже привлекательной. Такие мысли согревали душу Каро в минуты, когда он оставался наедине с природой, когда спускался в прохладное ущелье, оставив за спиной лай околоточных сторожевых собак, и садился на речном берегу. Только здесь в нем пробуждалось чувство того, что он не оторван от жизни, что тысячами нитей связан не только с видимой средой, но и со Вселенной, с бесконечностью, с сущим, даже с безвестностью. Именно здесь ему начинало казаться, что он не просто нераздельная, но и необходимая частица окружающего мира. Эту сказку ему навевали журчание речки, бежавшей по зеленому ивовому тоннелю, шелест ветвей, листвы и трав, монотонное жужжание насекомых, удалявшийся и приближавшийся сорочий гомон, качавшиеся на отвесных краях ущелья деревья, выглядывавшее из их крон солнце, изрезанная ветками голубая лента небес и плывущие по ней птицы. Каро разувался, закатывал штанины, опускал ноги в мягкий мох, ложился на траву и устремлял взгляд ввысь. Две загадки — лицом к лицу. И вдруг Каро начало казаться, что там, за световыми годами, кружится такая же планета, где в таком же ущелье, в той же позе лежит подобное ему существо, думает о том же, что и он, чувствует то же, что и он. Каро свистнул в знак приветствия, убежденный в том, что тем же свистом оттуда приветствуют его. Пройдет время, их уже не будет, и тогда где-нибудь в космосе встретятся эти два свиста.
«И все же жизнь обладает какой-то особенной прелестью, — подумал лежавший на траве Каро. — Почему же я не научился жить? Не научили? Помешали? А может, причина в наследственности? Или все вместе? Не знаю, но факт остается фактом: жизнь не состоялась. Если бы мне второй раз была дарована возможность, тогда, наверно... Но второго раза не бывает, мой «второй раз» — это Вреж». Вспомнились сказанные сыну слова: «Если хочешь полюбить жизнь, если хочешь, чтобы и она тебя полюбила, ты должен присутствоватъ в ней каждой клеточкой, ты должен ухватиться за все, должен обладать ею. А для этого нужно держаться подальше от проповедей лжеморали и пустых идей, потому что единственная истина — в самой жизни, в твоих собственных желаниях и воле». Взгляд сына не давал оснований думать, что он понимает слова отца, но чувствовалось, что мальчик пытается вникнуть в них.
Откуда-то доносился шум пирушки — отдаленные голоса, почти ничем не отличавшиеся от нудного мушиного жужжания и потому не нарушавшие общего умиротворения, не мутившие душу.
И все же какая-то точка на самом дне мозга — сосредоточенная и осмотрительная, готовая бить тревогу — была направлена на человеческие голоса. Больная страхом к людям маленькая мысль, готовая в любую минуту разбухнуть и стать доминирующей.
«Если бы можно было жить в этом ущелье, если бы можно было остаться здесь навсегда!..»
Но ведь и здесь те же темные и зловещие ночи, а бездомные собаки голодны и жестоки, затаившиеся под камнями змеи стремительны и коварны, скрипучие стволы готовы рухнуть в любую минуту...
«Если бы я мог, как свист, устремиться ввысь и обрести свое место в космосе», — думал Каро и чувствовал, как в нем растет ненависть к собственной плоти, а всего несколько минут спустя уже видел свое тело разбившимся о камни, видел брызги мозга, свернувшуюся в траве кровь, и эта картина наполняла его необъяснимым блаженством.
