«Может и правда все будет хорошо?» — подумал Каро и открыл глаза. Первое, на что упал взгляд, был нацарапанный на стене член.
Вдруг бешено заколотили в дверь и раздался нетерпеливый голос:
— Ты что, уснул?
Каро очнулся, поспешно натянул брюки, застегнулся и толкнул дверь.
— Понос? — усмехнулся стоявший за дверью.
Каро неопределенно пожал плечами, виновато улыбнулся и вышел из туалета.
Не успел он пройти за стол, как дверь резко распахнулась и в комнату просочился испытующий, недоверчивый взгляд шефа. Взгляд несколько раз прошелся по комнате и застыл на Каро.
— Стоя работаешь? Наверно, лучше получается? — ехидно спросил он.
Каро не издал ни звука, однако сел лишь после того, как шеф удалился, хлопнув дверью.
— Ушел, — констатировал сослуживец.
— В последнее время он ведет себя как-то странно, все ищет, ищет, не пойму чего, — откликнулся другой.
— Мания преследования, — сказал Каро, — ему вечно кажется, что против него плетутся интриги.
Сосредоточиться ему так и не удалось. Содержимое лежавших на столе бумаг механически проецировалось в сознании, затем так же произвольно возвращалось на стол. И так несколько раз. Нелепая возня, бесплодная попытка заставить мозг служить!
Внезапно взгляд просочился через бумаги, пробил стол, затем стену и устремился куда-то далеко-далеко. Нежданность и стремительность воображения унесли Каро к чудесному, укромному заливу и опустили его на золотые пески. Солнце было огромным и ярким, но лучи не ослепляли, не палили, а ласкали нежно и мягко. Все здесь было лишено острых, резких, выпирающих форм, движения были плавны, без нервирующего дерганья, прозрачный воздух был наполнен ароматами и щебетом, а море, изумрудное море посверкивало серебром легких волн. В садах на склоне холма работали голые, здоровые, улыбчивые люди, на полянах ржали свободные лошади, водная гладь лениво покачивала лодки. Из ближайшего леска вышла жена, за которой весело смеясь и крича, семенила целая стайка курчавых ребятишек. «Видишь, сколько здоровых, красивых ребятишек я тебе родила? Хорошенькие, правда, Каро?» — радостно воскликнула жена. Она была безумно счастлива, Каро тоже. Однако, вглядевшись повнимательнее, он вдруг заметил среди ребятишек одного очень бледного, худенького и тщедушного. Лицо ребенка то и дело дергалось в судорогах, словно он заговорщически подмигивал кому-то. На глазах у Каро лицо ребенка стало покрываться отвратительными язвами, изо рта выступила пена, а тело затряслось, как в лихорадке. Жена ничего этого не замечала, продолжая счастливо улыбаться. «Хорошо, что она не видит, пусть не огорчается», — думал Каро, а больной ребенок приближался к нему... Нет, это был уже не ребенок, это была преследовавшая Каро старуха, ее зловещая тень...
Каро закрыл глаза, потер виски, затем стал массировать все лицо. Он вновь распахнул глаза и посмотрел на лежащие перед ним бумаги. Недавние видения сгинули, но из-под бумажных листов упрямо выползала мрачная тень. Каро в ужасе отшатнулся и резко уронил руку на бумажную стопку.
— Муху убил, — объявил бесстрастный голос.
По пути домой Каро свернул в кафе, но задержался ровно настолько, сколько хватило, чтобы выпить в два приема стакан портвейна. Глаза даже не успели свыкнуться с царившей здесь полутьмой, чтобы четче разглядеть обстановку. Впрочем, что нового они могли увидеть здесь? Те же грязные, потрескавшиеся стены, грубо сколоченные стулья и столы, склонившиеся над стаканами лица, не устававшего делать мысленные подсчеты буфетчика, вечно недовольную, хромую ворчливую уборщицу, неприглядное, прокуренное помещение...
Церковь, как и кафе, стояла по пути домой. После кафе Каро обычно не заходил сюда и вообще посещал храм Божий крайне редко, но на сей раз решил нарушить традицию.
Уютная такая церковка, с ухоженным маленьким двориком, во дворике — фонтанчик и несколько замшелых могильных плит.
Здесь царила такая же полутьма, как в кафе, и выражение лиц застывших над свечами людей было таким же отсутствующим, как и у склонявшихся над стаканами алкоголиков.
Каро поставил две свечки, и они загорелись маленьким, робким пламенем.
Опустившись на колени перед поддерживающей купол колонной, высохшая старушка бормотала молитву. В тени колонны ее сморщенное лицо напоминало кору древнего дерева. Закрыв глаза, она молилась, затем, подняв их, выжидательно вглядывалась в икону, гладила, целовала рябой камень и снова, зажмурив глаза, самозабвенно шептала свою молитву. Глядя на полностью отрешенную от реальности старушку, Каро подумал: «Если бы я мог верить так же самозабвенно и неистово! Наверно, хорошо быть фанатиком: даже не подозреваешь, что можешь обмануться. Даже думать об этом не будешь, вообще ни о чем думать не будешь».
Каро поднял глаза к куполу. «Кого ты приведешь, кто этот идущий? Что нового ты мне уготовил? — вопросил он. — Почему ты не оставляешь меня в покое? Стоит мне приспособиться к новой ситуации, как ты создаешь другую. Что за злые козни, за какие грехи?! Неужели ты не можешь быть равнодушным, неужели не можешь оставить меня в покое, забыть?..»
Каро почудилось: что-то шевельнулось под куполом, и тень метнулась куда-то в сторону. «Ты хочешь сказать, что новое несет с собой что-то хорошее? Не могу в это поверить, пройденный путь не дает оснований для оптимизма. Хотя, кто знает, может и правда...» Он взглянул на слабое пламя согнувшихся, потянувшихся друг к другу свечей и повторил: «Может и правда...»
Уже на улице Каро поднял глаза к небу и вновь спросил: «Кого ты приведешь, кто он? Может и правда...»
А небо было темным и безучастным.
3
Им уже перестало казаться, что они топчутся на месте, и причиной тому было ожидание, воплотившееся в округляющемся день ото дня животе жены. Нося в себе дитя, она сама стала похожа на ребенка: лицо разгладилось, очистилось, отливало молочной белизной, взгляд стал ясным, безмятежным, а движения, теперь преимущественно подчинявшиеся обострившемуся инстинкту, стали настолько осторожными, настолько заботливыми к собственной особе, что, если бы не беременность, ее можно было бы счесть ужасной эгоисткой.
Бывало, Каро вдруг чувствовал слепую, нелепую ревность к растущему в чреве жены плоду, уже требовавшему долю из того, что Каро до последнего времени считал своим собственным, но, успокоившись, корил и стыдил себя за подобное чувство. Однако слепая ревность именно в слепоте своей не подчинялась ни логике, ни нравственным упрекам и, улучив очередной миг, вновь поднимала голову. В конце концов Каро стал относиться к этому чувству как к естественному явлению, принял его и смирился, а смирившись, кажется, перестал замечать вовсе.
Жена все чаще завершала очередную фразу вопросом «A, Каро?», отчего казалась абсолютно беспомощным ребенком. Слыша этот частично относившийся к нему, но преимущественно абстрактный вопрос, Каро исполнялся жалости, умиления до самой глубины души. Он крепко прижимал к себе жену, нежно ласкал и целовал ее с такой горячностью, словно кто-то собирался отнять ее у него.
В кафе он теперь наведывался лишь изредка, чаще заходил в церковь. Ставил свечку и мысленно повторял свой вопрос: «Что нового ты мне уготовил? Верить ли мне в лучшее? Кто он — грядущий?» И когда бывал особенно упрям, вдруг начинало казаться, что оттуда с ним говорят, говорят глухим шепотом: «Потерпи, придет время — узнаешь». И Каро, так и не отряхнув душевного смятения, выходил из церкви, сжав подмышкой пакет с краснощекими яблоками. Постояв в церковном дворике, он шагал прямо домой.
«Говорят, если беременная женщина ест много яблок, ребенок будет красив, как яблочко. А, Каро?» — улыбалась жена и аппетитно вонзалась зубами в красный плод. «Хочешь, завтра принесу персиков?» — «А что, уже созрели? — удивлялась жена и тут же озабоченно морщила носик. — Нет, персиков не хочу. Наверно, страшно дорогие, да?» — «Будь они хоть трижды дороже...» — «Нет, — повторяла жена после недолгого раздумья, — в яблоках больше витаминов. Ребенка надо вырастить здоровым, знаешь, Каро?» — «Знаю, милая, знаю, ты не беспокойся, все будет хорошо». — «Когда он подрастет, я тоже устроюсь на работу, ты не думай... Главное вырастить его здоровеньким, чтобы все было на месте». — «Все будет лучше некуда, не волнуйся».
Как-то в конце января морозной, звездной ночью Каро вскочил от тяжелого стона жены. Начались родовые схватки.
Позже, в длинном больничном коридоре, он вглядывался воспаленными от бессонницы глазами в лица снующих туда-сюда людей в белых халатах, а в усталых висках тревожно отзывалось глухое эхо: «Потерпи, узнаешь. Потерпи, узнаешь...» Так он до самого рассвета, под тусклым светом пыльных ламп мерил шагами узкие коридоры. Резиновые подметки противно скрипели по грязно-белому линолеуму, не только вызывая чувство отвращения, но и растягивая, продлевая ожидание до бесконечности. Потом...
«Ребенок будет жить».
Всего-навсего три слова, и Каро понял все. Ему стало ясно, что он знал обо всем давно, с той самой минуты, когда жена сообщила, что у них будет ребенок. Нет, раньше, когда она сказала, что бросает курить. Тревога не была напрасной: Каро знал, предчувствовал. Так должно было случиться хотя бы по той простой причине, что иначе и быть не могло. Он попросту обманывал, обнадеживал себя. Человеку свойствен самообман, помогающий выжить, продлить жизнь, чтобы не усомниться в необходимости существования. Давно погрязший в дерьме по самую макушку, человек время от времени вытягивает шею и заявляет себе и миру, что вокруг него сплошное благоухание.
Потому и случилось то, чему было суждено случиться.
Всю ночь на улице выл ветер, разносивший комья мелкого, мокрого, липкого снега, раскачивавший уличные фонари, в мощном порыве просачивавшийся через щели и холодной струей обжигавший спину съежившегося на стуле Каро.
В комнате было тихо. Собравшиеся на панихиду давно уже разошлись. Оставалась лишь уснувшая в кресле старуха, которую Kаpo никак не мог припомнить.
На лице жены застыла мягкая улыбка. Она улыбалась. Глядя на нее, Каро чувствовал, что откуда-то издалека до него доносится знакомый голос: «Вот увидишь, все будет хорошо, я преспокойно рожу. А, Каро?»
С улицы донесся тоскливый лай замерзшей собаки, потом кто-то разъяренно гаркнул: «Пшшол отсюда, ну!..» Старуха пробудилась, зачмокала беззубым ртом и растерянно огляделась по сторонам, пытаясь вспомнить, где она находится. Ее взгляд задержался нa Каро, но так и не стал осмысленным, затем старуха заметила гроб и наконец поняла.
— Бедняжка! — произнесла она и обратилась к Каро. — Ушли, что ли?
— Ушли.
— Давно?
— Давно.
— Ну раз так, и я пойду, — простонала она и, навалившись на такую же, как она сама, древнюю клюку, тяжело поднялась с места.
В комнате раздалось шарканье шлепанцев и постукивание клюки. «Наверно, соседка», — подумал Каро, глядя вслед удалявшимся шлепанцам. Щелкнул замок, и шарканье послышалось уже на лестничной клетке, затем удалилось вниз по ступеням и смолкло.
Из-за кухонной двери упрямо выползала тень, удлинялась, раскачивалась и вновь отступала. Каро безразлично взирал на то, что уже не могло устрашить его.
Он погасил свет, но почти тотчас же включил, вспомнив, что не принято гасить свет там, где есть покойник. «Если поздно ночью в окне виден свет, значит там есть покойник, — механически продиктовал мозг, и сразу же последовало трезвое уточнение рассудка: — Или кто-то страдает бессонницей. А может влюбленные. Многие любят заниматься этим при свете. Так что, глядя на освещенное окно, невозможно точно угадать, почему там свет. Впрочем, любое предположение не слишком далеко от истины: от бессонницы, от любви, от чего угодно до смерти всего-навсего несколько стремительных шагов. Стремительных и нелепых».
Связанные с женой далекие и близкие воспоминания теперь уже не различались ни в пространстве, ни во времени, они кружились вокруг Каро, окутывая его знакомым шепотом, теплыми прикосновениями. Они сжимали горло, душили горем, наполняли глаза слезами.
Время от времени горе отпускало, отступало, уступая место тупому, лишенному каких-либо эмоций состоянию. В такие минуты, как это ни глупо, голову забивали неуместные, бессвязные, дурацкие мысли, обрывки услышанных где-то анекдотических историй, служебные будни, какие-то связанные с похоронами детали и прочая дребедень. И снова огромной, свинцовой, холодной волной набегало горе. По комнате вновь кружили образы и глухие отзвуки знакомых голосов, снова ужасный спазм сжимал горло, и слезы катились из глаз, а из-за кухонной двери вытягивалась зыбкая тень, на улице выли ветер и псы, со скрипом качался ронявший желтые блики фонарь, и клинок света надрезал комья снега...
Каро вновь поглядел на жену. Она продолжала мягко улыбаться в окружении черных ленточек и мертвых гвоздик. Неyжели это его жена? Нет, это всего лишь куколка, в которой до последнего времени жила женщина, теперь уже пустая куколка, которую будут постепенно разъедать тлен и черви. Где же теперь та женщина? Может, она действительно выпорхнула из куколки и теперь свободно парит вместе с остальными? А может она, как остальные, обманута и ее больше нет?..
4
Приняв соответствующую мзду, энергичная, деловая акушерка передала Каро три адреса.
В условиях полного отсутствия сведений об адресатах Каро начал поиск с наиболее близкого к собственному дому, хотя в подобных случаях человека не покидает сомнение, что в итоге выбор падет на последнюю точку, именно ту, которой он, исходя из целесообразности поиска, избегает в самом начале.
Именно так и случилось. Первые две няни не внушали доверия вовсе не потому, что были молоды. Просто они были слишком уж нежными, ласковыми и культурными. Каро это не устраивало, — он все обдумал и решил загодя.
«Ой, какой хорошенький, какой пухленький карапуз! Я уверена, что мы полюбим друг друга, — сказала первая, студентка вечернего отделения. — Не так ли?» — добавила она, обратившись уже к младенцу, шепелявя подобно ребенку и нежно погладив малыша по щеке, отчего тот заплакал. Вторая, инфантильная дама с романтичным взглядом, выразила уверенность в том, что Врежик станет братиком ее Сусанночке. «Бедное дитя, я постараюсь заменить ему мать», — завершила она.
В поисках третьей няни Каро направился в заводской район, где долго петлял по кривым, узким улочкам. Наконец он остановился против огороженного домика с единственным окошком, на треснувшей стене которого был выведен нужный номер.
Едва Каро толкнул скрипучую дверь на ржавых петлях, как навстречу ему с диким лаем выскочил маленький терьер с торчащими кверху ушами и короткой шерсткой. Лай был таким свирепым, что пес хрипел и задыхался, но укусить тем не менее не решался.
— На место, Бибик! — раздался из дома сиплый голос, затем в дверях возникла особа лет пятидесяти с папиросой в ярко-красных губах. — Кому говорят, на место, старый хрыч! — пригрозила она снова, и пес, недовольно урча, удалился. — Входи, — позвала она.
Каро сел на тахту у стола, в центре которого стояла до краев наполненная окурками пепельница. Женщина погасила свой окурок и иронично поглядела на Каро, державшего на коленях младенца.
— Этого буду нянчить? — наконец спросила она.
— Этого, — отозвался Каро с натянутой улыбкой: «Неужели откажет?»
— Ну-у? Дай-ка сюда. Даже держать не умеешь, — она взяла ребенка, пару минут подержала на руках, затем положила в кроватку с высокими металлическими прутьями в самом темном углу комнаты.
— Пусть полежит, пока мы потолкуем. Насчет платы знаешь?
— Знаю, согласен.
— Еще бы не согласен! — усмехнулась хозяйка. — Хоть я женщина одинокая, это не значит, что до самой ночи буду торчать с твоим отпрыском. Устаю. Не слишком приятное дело целый день слышать писк.
— Нет-нет, этого не будет.
— А ты что, не мужик? Может, когда душе захочется сладкого... — снова развязно захохотала она. Успокоившись, хозяйка кивнула на ребенка. — Как назвал?
— Врежиком.
— Ну что, Врежик, — не унималась она, — разрешим твоему отцу иногда ходить налево, а? Но плату повысим, а то как же! Он будет гулять, а я — бесплатно слушать твой писк? Не пойдет! — Она повернулась к Каро — Пару раз в месяц можно, но чтобы предупреждал заранее. У меня тоже своя жизнь имеется.
— Да, конечно, но не думаю... — Каро запнулся, услышав где-то совсем рядом противный писк. У стены он заметил попавшую в капкан огромную крысу с выпученными красными глазами. Наверно, она томилась давно: сил на сопротивление пружине уже не оставалось, она лишь слегка содрогалась и пищала. При всей своей ненависти к крысам Каро пожалел умиравшее в муках животное. Словно почувствовав это, крыса из последних сил двинула лапками, размазывая кровь по полу.
— Утром попалась, — равнодушно уронила хозяйка.
— Вы бы выбросили ее.
— Пускай попищит, чтобы подружкам неповадно было. Бибик у меня уже старый и беззубый. Будь он помоложе, они бы и близко к дому не подходили: разорвал бы за милую душу.
Лежавший за дверью пес понял, что речь идет о нем, и вошел в комнату. Порычав на крысу, он взял ее беззубым ртом и встряхнул.
— Убери ее, Бибик, джентльмен боится крыс. Унеси, — приказала хозяйка, и Бибик поволок крысу вместе с капканом во двор.
— Хороший пес, — сказал Каро, облегченно вздохнув.
— Скоро другого приведу, этот уже списанный. Большого пса. Кобеля, — при последнем слове лицо хозяйки изменило свое выражение. Затем, сощурив глаза, она глубоко затянулась. — Молоко будешь носить ежедневно, я не нанималась бегать за ним.
— Конечно, ежедневно.
— Пеленки, полотенце, все такое...
— Да-да, завтра же все принесу, вы не беспокойтесь.
— Мне-то чего беспокоиться? И вообще называй меня на ты. Терпеть не могу этих штучек. Домашней водки выпьешь, виноградной?
— Выпить, что ли?
— А как же, выпей.
За все это время ребенок не издал ни звука.
— Молчит, чтобы я подумала, будто он послушный, — расхохоталась хозяйка, ставя на стол бутылку и стаканы, хлеб с сыром и зеленый лук.
Каро закусил сыром, а хозяйка прикурила погасшую папиросу.
— Ну, мы пойдем, до завтра, — сказал Каро после недолгой паузы.
— Спешишь? Может, выпьем еще?
— Нет, достаточно, у меня еще уйма дел. Спасибо.
— А что, водка делу помеха? Хотя тебе виднее. Ребенка не забудь.
— Утром приедем.
— Приезжай, приезжай. Ты не думай, буду нянчить первый сорт, все чин чинарем. Я детей не люблю, но нянчить буду любо-дорого. Я знаю, что тебе нужно.
— Что?
— А чего ты так испугался? — расхохоталась она. — Иди спокойно, все будет в ажуре.
Попыхивая папиросой, она проводила Каро с насмешливой улыбкой на ярко накрашенных губах.
