Я замерз, ужасно хотелось курить. Порывшись в карманах, я не обнаружил сигарет — очевидно, выпали. Я пошел вдоль стены под лестницей. Липкая грязь затрудняла путь. Вокруг неприятно пахло плесенью. Продвигаясь вперед, я встретил небритого человека в лохмотьях, сидевшего на большом гладком камне в нескольких шагах от стены и глядевшего вверх. Заметив меня, он спросил:
— Новенький?
— Как ты догадался?
— Только новенькие ходят под эскалатором. Лучше отойди подальше. Ближе, чем я сижу, подходить опасно, — предупредил он. — Дело, конечно, хозяйское, но я бы не советовал.
— А что?
— Наивный человек, сверху мочатся, сморкаются...
— Ясно, — остановил я его.
Именно в этот миг, словно в подтверждение слов небритого, сверху полетела какая-то вонючая масса и шлепнулась о землю с таким звуком, какой бывает при ударе кувалдой о мешок с мокрым песком. Вонючая масса шлепнулась так близко, что брызги разукрасили мне ботинки.
— Ну, что я говорил? — У небритого был больше торжествующий, чем сочувствующий вид.
Я подошел к нему и спросил:
— Закурить не найдется?
— Садись и жди.
— Чего ждать? — поинтересовался я, усаживаясь рядом с ним. Он слегка приподнял просвечивавший через видавшие виды брюки костлявый зад, достал из-под него отсыревший обрывок газеты, разделил пополам и протянул мне половину:
— Держи. Камень сырой, заболеешь. Геморрой еще никому не приносил счастья.
— Ты рассчитываешь, что клочок бумаги поможет?
— Держи. Важно само сознание того, что бережешься.
— Чего же все-таки ждать? — Я подложил под себя обрывок.
— Ты, кажется, хотел курить?
— Сверху?! — догадался я наконец.
— Откуда же еще? — Он умолк и всмотрелся в высь. — Вот, что-то, кажется, летит.
— А если снова...
— Дерьмо? Не похоже. Но вроде и не сигарета... — Он вскочил с места, подбежал к стене и на лету ловко поймал падавший предмет в специально изобретенный для подобных нужд сачок. — Пирожок с мясом! Ты не голоден?
— Нет. — Я с отвращением посмотрел на недоеденный пирожок.
— Э-э, приятель, туго тебе придется! Брезгливые не могут жить свободно. Тебе придется вкалывать, причем не в белой сорочке и галстуке, — он показал на меня пальцем и расхохотался. — Здесь не найдется работы, соответствующей твоему наряду. — Под стеной сверкнуло что-то. — А вот и сигаретка, бери и кури. А я буду питаться, шикарный объедок ждет меня. Кстати, если тебе противно, поройся в мусоре, откопай какую-нибудь удобную трубочку под мундштук. Хотя бы ту, видишь, торчит из засаленного тряпья?
Он не ошибся, треснувшая стеклянная трубочка, очевидно некогда использовавшаяся в химических или медицинских опытах, словно специально предназначалась под мундштук. Я вытер кончик платком, вставил окурок в трубочку и затянулся. Куря, я по привычке беспокойно и напряженно озирался по сторонам. Заметив это, сосед усмехнулся:
— Твоя осторожность здесь неуместна, ты не на эскалаторе. Наслаждайся сигаретой и забудь о бдительности, здесь никто не использует это во зло, не толкнет тебя — некуда сталкивать.
— Трудно сразу отвыкнуть от привычек, нужно время. — Я снова присел на камень. Небритый принюхался и сказал:
— Хороший табак. Фирма?
— Не знаю, не чувствую.
— «Кемэл», — убежденно сказал он, снова втянув воздух ноздрями. — Наверно, с самого верха бросили... До чего жирный объедочек! — Он наконец приблизил ко рту пирожок, но в последний миг заметил торчавшую из него нитку и остановился. — Черт возьми, похоже на крысиный хвост. Потому, наверно, и не доели, — невозмутимо сказал он, вытянул из пирожка то ли хвост, то ли обрывок веревки и стал есть с жадностью. — Нет, найти работу нелегко. Да и платят мало. Так что я предпочитаю свободу. Я и мне подобные питаемся здесь, под эскалатором.
— А если бы предложили высокооплачиваемую работу, ты бы отказался от свободы?
— Не знаю. Хотя — нет. — Мой знакомец протолкнул в рот последний кусок и вытер жирную руку о штанину. — А вот и моя сигаретка летит. Как близко упала и как вовремя! — Он поднял окурок и крикнул кому-то вверх: — Спасибо, добрый человек! — И снова обратился ко мне: — Ты не отчаивайся, здесь вполне можно прожить, постепенно привыкнешь. Правда, здесь чуть темнее, чуть холоднее, чуть грязнее, зато не надо никуда спешить и пороть горячку.
В слабо освещенном углу улицы задвигались тени, стали сближаться, сгрудились и зашептались о чем-то, время от времени настороженно поглядывая вокруг. Прямо над их головами висел знак одностороннего движения.
— Неужели тут есть машины? — удивленно спросил я небритого, который с блаженством затянулся окурком.
— Откуда! — ответил он, выпустив клуб дыма. — Стоящую под знаком толпу видишь? Мятежники.
— Эти?
— Тише, говори тише!
— Почему?
— Агенты.
— Какие еще агенты?
— Обычные, засланные сверху. Большую бочку у дома видишь?
— Ну? — Я с удивлением заметил, что бочка то и дело подрагивает и движется в сторону мятежников. — Не может быть!..
— Еще как может. А в бочке проделаны отверстия.
— А может, я тоже агент. Почему ты не подозреваешь меня?
— Ты? — Он расхохотался. — Агенты не шмякаются в дерьмо, они проникают сюда через невидимые, специальные лазы. Кроме того, твой вид, манеры... Дорогой мой, я стреляный воробей. — Сверху упало что-то блестящее. — Ого! — обрадовался небритый, подбежал и поднял упавший предмет. — Целая пачка, не хватает всего трех сигарет. Если это такой рассеянный тип, значит, и сам вскоре пожалует сюда. — Он прикурил сигарету и протянул мне другую. — Бери, покурим по-человечески, без мундштуков.
— Спасибо, — сказал я, закурив. — А какой мятеж они готовят? — указал я на собравшихся и тут только заметил, что бочка почти вплотную приблизилась к ним.
— Хотят взорвать эскалатор, — ответил он вполголоса.
— Задумано неплохо. Удастся ли?
— Не думаю. Агенты работают первоклассно. Да и нет смысла: что от этого изменится? Или ты думаешь, что неудачников поубавится? Смешно. Все равно наверху всем не хватит места. Ни черта не изменится, понимаешь, ни черта!
— В любом случае их надо предупредить, бочка уже близко...
— Не стоит, они сами уже почуяли. Слушай! — Я напряг слух и услышал, как группа поет что-то, больше напоминающее собачий вой, чем песню.
— Притворяются пьяными?
— Ага. Я вижу, ты симпатизируешь им. Можешь примкнуть, если хочешь.
— Не знаю, я еще ничего не решил.
— А я не хочу, мне и так неплохо... Кстати, здесь и женщин немало. Правда, за качество не ручаюсь, но ведь бабское тело всегда горячее, если, конечно, это не труп. — Небритый весело рассмеялся собственной шутке. — А на днях упала одна обалденная чувиха...
— В голубой косынке? — нетерпеливо спросил я, начисто забыв, что косынка осталась у меня.
— Ну! — Он поглядел на мою обмотанную косынкой шею с насмешливой улыбкой.
— С длинными черными волосами, в цветастом платье?..
— И красных туфлях. Она, она.
— Где она сейчас?
— Почем я знаю? Но уйти далеко она не могла. Сиди и жди. Лучшее средство найти — сидеть на одном месте.
— Искать не любишь, к мятежникам не примыкаешь... Чем же ты живешь?
— Верой.
— И во что ты веришь?
— В Безвестность.
— В Стену?
— Сказал же, в Безвестность. Верящих в Стену и без меня пруд пруди: прикрывшись зонтиками, стоят на коленях и молятся. Заметил остатки свечей в щелях?
— Не присматривался. Значит, ты не веришь в Стену?
— Возможно, она, Безвестность, существует по ту сторону Стены. Стена просто символ.
— А если и ее тоже нет?
— Как это может не быть Безвестности? Это единственное, что существует реально. Давай присоединяйся ко мне.
— Дай перевести дух, я же только что упал. А в принципе, твоя философия слишком пассивна для меня.
— Дело хозяйское: иди постранствуй, может, потом, когда твоей активности поубавится, присоединишься.
— Разве нет никакой возможности подняться? Ну, скажем, прорубить в стене ступени или по веревке?..
— Пытались. Второй раз падать больнее.
— И никому не удалось?
— Вроде одному или двоим... Многие думают, что, едва они окажутся наверху, тут же вспомнят о друзьях по несчастью. Наивные люди: забравшийся туда уже ничем, кроме себя, не интересуется.
Над нами промелькнула какая-то тень.
— Человек, что ли? — поинтересовался я.
— Что ты, люди так не падают. — Он вскочил с места и забегал взад-вперед под мечущейся тенью. — Вот так удача! — просиял он, наконец поймав на лету добычу и разглядев ее. — Отличный пиджачок! Потертые места заштопаем, пуговица найдется на свалке. Изумительно! — Вдруг его взгляд оторвался от пиджака и устремился в дальний конец улицы. — Ну, что я говорил? Видишь, лучшее средство найти — сидеть на месте! Поняв смысл слов небритого, я тут же кинулся в ту сторону. Да, это была она — восхитительная владелица голубой косынки, это ее красные туфельки постукивали по мокрой земле.
— Вы? — удивилась она.
— Неужели вы узнали меня, мы же виделись всего миг там, наверху. К сожалению, я не сумел удержать вас, как ни пытался, поверьте.
— Верю. Признаться, в ваших глазах было нечто, заставившее меня подумать, что вы недолго продержитесь на эскалаторе. Когда вы упали?
— Сегодня. — Я развязал косынку и протянул ей. — Вот, возьмите.
— Спасибо, я очень люблю ее. — Она обвязала голову косынкой, которая была слишком мала, чтобы полностью скрыть волосы, и поэтому очень шла своей владелице.
— А вы, наверно, уже освоились?
— Я здесь второй раз.
— Правда?
— Да. Это было давно, я тогда была еще слишком молода.
— Вы и сейчас молоды.
— Да? — Она невесело улыбнулась, и грусть придала этой улыбке еще больше очарования. Бросив мимолетный взгляд на стекло витрины, она как бы между прочим поправила косынку. С грязного, оплеванного стекла смотрела на нас вывеска — голова хохочущего придурка и надпись: «Продаются маски радости. Здесь вы за бесценок можете приобрести маску оптимистичного смеха».
— Вы, кажется, собирались что-то рассказать?
— Время от времени, — начала она, — сверху командируют сюда инспекторов. Их спускают на небольших вертолетах. Инспектора ходят, рассматривают, расспрашивают, что-то записывают. Словом, разные формальности, — и все остается, как было. И вот один из таких инспекторов, симпатичный молодой человек, влюбился в меня и взял с собой наверх...
Она умолкла.
— Потом? — спросил я, видя, что пауза затягивается.
— Сперва ничего, все было хорошо, даже очень. Но со временем он стал невыносим, по всякому поводу напоминал, откуда меня вытащил, как я должна быть ему благодарна и все такое прочее. Оставалось ежечасно молиться на него. И так несколько лет. Я не выдержала и сбежала, но, утратив бдительность, не смогла сориентироваться и скатилась.
— Обидно.
— Честно говоря, я не особенно стремилась удержаться на лестнице. Эти сплетни, интриги, толкотня... Надоело.
— А как там? Вы были на самом верху?
— Почти. Во всяком случае, Розовый Венец был так близок из моего окна, что, казалось, протяни я руку — и достану его. — Она погрузилась в мысли. — Знаете, по-моему, счастье — в маленьких радостях, большого и продолжительного счастья не бывает. Только эгоисты или дураки могут быть всегда счастливы. А маленькие радости есть даже здесь. Если у человека есть все драгоценные камни, кроме, скажем, изумруда, и ему вдруг дарят перстень с изумрудом, — это, конечно, радость. Но когда голодный находит кусок черного хлеба — это не меньшая радость. Да нет, что я говорю, это огромная радость! Может, это не слишком удачный пример, но вы, наверно, понимаете меня.
— Вполне.
— Было время, когда я думала, что высшая цель человеческого бытия — достижение Розового Венца. Какая наивность!
— Вы хотите сказать, что вам уже понятна истинная цель?
— Нет, конечно нет. Я вообще сомневаюсь, понимает ли кто-нибудь это. Каждый протаскивает свою идею и утверждает, что это и есть истина. Однако тот же человек спустя некоторое время может вдруг предложить совершенно иную гипотезу и так же фанатично защищать ее. Все гипотезы столь же убедительны, сколь и обманчивы. Я не знаю, в чем истинная цель, но в любом случае уверена, что человек — явление не случайное и цель тем не менее существует. В противном случае жизнь становится не только нелепой, но и трагичной. Остается просто жить, жить и надеяться на то, что эта цель действительно существует и когда-нибудь откроется нам.
— Но, независимо ни от чего, нужно что-то предпринимать, надо действовать, бороться — хотя бы по праву рождения. Просто вы сейчас в отчаянии.
— Бороться — да, но как? Вы, наверно, не совсем ясно представляете себе ситуацию, в которую попали.
— Да, я пока не знаю, как... Быть может, для начала стоит примкнуть к мятежникам. Не знаю, время рассудит. Хорошо, что мы вдвоем... — Она удивленно посмотрела на меня. — То есть... если вы, конечно, не возражаете. Мне бы очень хотелось, чтобы мы вместе...
— Вместе? — Она остановилась, испытующе посмотрела мне в глаза, молча взяла под руку, и мы пошли по темным, кривым улочкам.
