ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Лариса ГУМЕРОВА


ПОКУШЕНИЕ НА ЧИСТОТУ,

или ПОЧЕМУ АМЕРИКА ВПЕРЕДИ

 1    2    3    4    5    6

Третья беда Владимира Соловьева,

или Что сказал поэт о поэте

У нашего уникального и легендарного отца-основателя Владимира Сергеевича Соловьева, кроме проблем с излишней масштабностью личности и национальностью, была еще и третья беда: он оказался совершенно один. Добежав до своего земного финиша, далеко оторвавшись от всех, он не нашел сильной и надежной руки в России для передачи факела духовной Эстафеты. Огонь упал, разбившись на многочисленные языки. Их подхватили сотни, но у одних он тут же угас, другие несли слишком медленно и неуверенно, пешим ходом, с многими остановками, а третьи вообще сошли с дистанции и побрели назад.

На дорожке исторической эстафеты оказалась Леди Либерти с высоким факелом Духа любви и свободы в руке. Если же попытаться говорить не поэтическим, а формальным языком, то одиночество Владимира Сергеевича Соловьева и трагическое отсутствие достойных преемников его идей, действительно привела к самым печальным последствиям. Что поделаешь, он был единственным избранником, и по многим трудам и страданиям удостоился потрясающих откровений о красоте Иного мира и тайнах мироустройства. Уникальный духовный опыт, абсолютно новое знание, переродившее и его самого, Соловьев благоговейно скрывал. Только небольшая поэма «Три свидания», приоткрывает тайну, свидетельствуя о глубине переживаний человека, неоднократно пережившего встречу с Божественной Женственностью.

Выразить себя, описать человеческим языком эти события было невыносимо трудно, как и совсем умолчать о случившемся. Именно в силу своего мучительного избранничества, Соловьев в муках сотворил новый образный язык, отражавший высшую степень преклонения, любви, но и не нарушавший святого покрова Тайны. Новое знание о мире и Божественной красоте было упрятано ученым-поэтом в нежнейшую кисею лирики, боли, иносказания, ограждено рамками искусства и мечты. Оно стало его сокровищем, неслыханной благодатью, которой Владимир Сергеевич мечтал бы поделиться со всеми, если был бы уверен в том, что Церковь и общество готовы принять откровение, принять — душой, а не просто для оценок и толкований.

Как же, наверное, было обидно нашему гению Там, что за свои единственные в своем роде муки и страдания, посмертно он вдруг был пожалован титулом одного из основателей символизма. Проворные русские ницшеанцы не церемонились и не медлили, уж очень манила их новая поэтическая лексика, созданная Соловьевым. Они не собирались продолжать его долгий и героический путь; им важно было совершенно другое.

«Все быстротечное символ, сравнение» — эту цитату из «Фауста» Д. С. Мережковский взял эпиграфом к своему сборнику стихотворений «Символы», вышедшем в 1893 году. Этим сборником, внимание русского общества было обращено на появление нового литературного направления в России. Кто мог тогда подумать, к каким тяжким практическим последствиям приведут подобные туманные новомодные поэтические теории? До сих пор мы все ощущаем на себе их последствия, до сих пор страдает Россия, и многие русские вынуждены искать пристанища вдали от родных мест. Например, в Америке.

 

Это произошло 9 апреля 1995 года в Бостоне. Была та удивительная весенняя пора, которая превращает этот город, заслуженно названный городом-садом, в неописуемые райские кущи. Повсюду цвели дикие яблони, сакуры, магнолии, акации, миндаль. Фантастические азалии полыхали алым, розовым, лиловым, белым огнем. Газоны ярко зеленели из-под охапок нарциссов, маргариток и фиалок. Деревья красовались, распустив свои нежные, новенькие кроны. Город буквально тонул в лавине света, в буйстве красок, в дыхании ароматов. День был осиянный, тихий и теплый. В Бостон приехал Бродский.

* * *

Не буду описывать все сложности и трудности, которые нам пришлось преодолеть в этот волшебно-прекрасный день прежде, чем проникнуть в один из залов Бостонского Университета, где состоялся вечер его поэзии. О, вечер оказался достоин весеннего чуда этого дня. Поэт, не выступавший перед публикой 10 лет, явно был в ударе. Принимали его не просто горячо — нежно, восхищенно, замерев! В зале стояла благоговейная тишина. Я ни разу до этого не видела Бродского, и он для меня вдруг открылся настоящим героем, во весь рост и ширь своего гремящего под куполом голоса.

Это уже только потом, спустя девять месяцев, прочитав о его кончине, я вспомнила маленького, сутулого, какого-то даже мешковатого человека, рыжего и веснушчатого, с крупным почти голым черепом, потерянно перебирающего в руках листы бумаги. Пряча в них свое волнение? Он ни с кем не разговаривал. Не улыбался. Не обменивался мнениями. Был странно серьезен, если не трагичен. Но когда читал, гремел всей мощью западной акустики так, словно собирался разрушить стены и купол. Вспомнила и поняла, поняла этот облик, на этом вечере и после, когда шли мимо него сотни людей со словами благодарности и восхищения.

Одиночество! В этом сверкающем весеннем мире Бродский являл собой облик абсолютного, запредельного, космического одиночества — одиночества Поэта. Поэт всегда один, сколько бы людей ни окружало его. Он один, потому что он — всегда предстоит Богу, обречен на высшую меру мыслей и поступков. У поэта нет выбора, и он не может ни с кем поделиться степенью напряжения жизненных сил, напоминающими, наверное, состояние спринтера перед выстрелом пистолета. В тот момент, переполненная радостью и стихами, я не могла понять обратной стороны медали, хоть и явно ощутила и запомнила какой-то диссонанс.

А сейчас вспоминаю не для того, чтобы раскрывать тему вечной драмы «Поэт и время», а чтобы передать вам то, что сказал в этот вечер поэт о поэте. Читались записки из зала, и в одной из них был задан вопрос о Блоке. Бродский прочел: «Правда ли то, что Вы не любите Блока? И если так, то почему?» Сначала Иосиф Александрович быстро ответил: «Да, это правда. А почему...» Вдруг он как-то расслабился, облокотился о трибуну, сощурился, глядя в пространство и беззвучно жуя губами. Меня поразила продолжительность паузы, первой за этот вечер, и напряженность тишины в зале.

— Сейчас... Сейчас я попробую это выразить... Как вам это объяснить...

Я уже начала нервничать, ну зачем так его мучить? Ну не любит и не любит, его дело, в конце концов! Нельзя же себя заставить любить кого-то или что-то. Конечно, с другой стороны, было интересно, ведь Блока любят все, как можно не любить Блока?

— Дело в том, что это был особенный момент... В это время... России нужны были другие стихи. Стихи Блока создавали не то настроение, которое тогда необходимо было для России.

Уф! Я была счастлива уже тем, что это кончилось, мучение с этим вопросом, и не придала какого-то особого значения содержанию ответа. А вот теперь, спустя уже 2 года после этого вечера, ясно понимаю: в ту минуту Бродский отвечал не нам. Он честно ответствовал Истории и России.

Если только вспомнить, что делали стихи А. Блока с русской публикой начала века — она буквально впадала в транс, шла на край света за своим кумиром. Только один раз, после службы в храме, Блок и Вл. Соловьев встретились глазами, но эта молчаливая встреча послужила рождению образа Рыцаря-Монаха в сознании поэта и дальнейшей их дружбе в других мирах, но увы — не удержала Блока от срыва в русскую стихию, от последовавших за этим срывом болезнь и постепенную гибель. Глазами они встретились — а вот в Духе нет. Подхватить, продолжить дело Владимира Соловьева, стать новым Лидером нации Блок так и не сумел.

Когда Россия была впереди, или Как мы потеряли чудо

«Мы верны той России, которой могли гордиться, России, создававшейся медленно и мерно и бывшей огромной державой среди других огромных держав... Мы верны ее прошлому, мы счастливы им, и чудесным чувством охвачены мы, когда в дальней стране слышим, как восхищенная молва повторяет нам сыздетства любимые имена».

В. Набоков «Юбилей».

О каком особенном моменте истории говорил И. Бродский, не любивший Блока, и какое все это имеет отношение к Америке? Сто лет назад Россия была впереди Америки. Русские целковые брали везде, как самую надежную валюту, не обменивая ни на какие синие или зеленые. Но главное, у России была великая национальная идея: превращение человечества в единое христианское братство. Идея всечеловечности, как подчеркивал Н. Бердяев, это русская идея. Ни в одной из других культур в мире она не была высказана так определенно, как в русской культуре. «Интернационализм есть лишь искажение русской идеи всечеловечности, христианской универсальности. Национализм всегда был немецким заимствованием на русской почве». (Н. Бердяев «Истоки и смысл Русского коммунизма», YMCA-PRESS 1955, стр. 73, 75).

Толстого и Достоевского Бердяев называл «глашатаи универсальной революции духа», а Владимира Соловьева «представителем русской всечеловечности», «христианским универсалистом».

«Их ужаснула бы русская коммунистическая революция своим отрицанием духа, но и они были ее предшественниками», — пишет он. Владимир Соловьев «хочет революции с Богом и Христом... Толстой не знал Христа, он знал лишь учение Христа. Но он проповедовал добродетели христианского коммунизма, отрицал собственность, отрицал всякое экономическое неравенство. Мысли Достоевского и Толстого на грани эсхатологии, как и всякое революционное мышление».

Да, момент истории был действительно решающий. Россия в конце XIX века действительно стояла на пороге великой революции, о которой мечтало не одно поколение передовой русской интеллигенции. Но никто и никогда не поднимал руку на веру. Все западные философы, все мировые умы с благоговением склоняли головы перед русским христианским лидером, Владимиром Соловьевым. И была у России эстетика чуда. Еще Владимир Красно Солнышко, по всему свету отправляя своих гонцов для выбора веры, предпочел ни что иное, как именно красоту, радость чуда.

Когда Владимир выбрал красоту,

ей покорив языческую Русь,

с тех пор себя мы вверили Христу

и выучили чудо наизусть.

А чудо не заставило себя долго ждать. Вся русская История творилась чудесами, начиная с разгрома Аскольда и Дира у Царьграда. Тогда в воды Босфора, после усердных молитв, была опущена погребальная Риза Богородицы; поднялась буря, разметала русские корабли, и русские в страхе отступили, приняв первый урок силы истинного Бога. Это произошло 18 июня 866 года. (По другим источникам в 860 г. «О жизни православных святых, иконах и праздниках» 1991 год, стр. 244.) Аскольд и многие из его дружины, потрясенные чудом, приняли крещение. Дальше чудеса буквально посыпались на нас, как из волшебного лукошка. Вспомним только, как после исцеления ослепленного князя Владимира, через его искреннее покаяние, творилась новая история Руси. Знамения, явления небесных сил, откровения инокам, праведникам, отрокам; приход в Россию по водам и воздуху чудотворных икон Богородицы, Ее водительство и заступничество, указание путей избранникам, формирование границ государства Российского, указание мест строительства храмов и престольных градов; волшебные целительные ключи и источники, на местах явления чудотворных икон, они и сейчас плещут повсюду на Руси благодатью и чудесами.

Все наши великие победы — Куликовская битва, остановленное нашествие ордынских князей Ахмата, Махмет-Гирея, поляков, немцев, шведов, французов — все решалось чудом и непосредственным участием Божией Матери. Ее видели и враги, и русские воины. Она снисходила впереди полков блистающей грозной Девой, с развевающимися белыми покрывалами, в окружении великих мужей и неисчислимых воинств. Повергала ниц самых диких и воинственных, устрашила и самого Тамерлана. Ослепленные, парализованные неудержимым страхом и паникой, враги отступали.

Историческое христианство в России — это свиток чудес, явлений и откровений Бога нашей земле и нашему народу. Кто может поднять руку на свое кровное, кто отрицает русскую православную традицию, тот не может быть русским. Ему нет дела до наших национальных сокровищ, равных которым нет во всем мире. Русских никогда не надо было учить чуду. Вспомнить только Андрея Рублева и россыпь золотых куполов по всей земле. Взглянуть на эту наивную вычурность храма Василия Блаженного — настоящий сказочный теремок, родившийся в детском воображении русской души!

А русские сказки, праздники, народные гулянья, ледяные горки и города, Рождество, Святки и всевозможные ярмарки? А музыка? Бородин, Мусоргский, Римский-Корсаков, Рахманинов, Гречанинов, Стравинский? А наука? Какие имена: Циолковский. Вернадский. Менделеев. Жуковский. Лобачевский. Каждое из них — событие в судьбах мира. А наш великий и героический эпос, былины, сказания, «Бородино»? О Пушкине и русской литературе мы никогда, надеюсь, не забывали. Вспомните картины Нестерова, Сурикова, Иванова, Серова, Репина, Левитана. Дягилевские балеты, выставки и сезоны? Весь мир называл их «русским чудом». А искусство Фаберже? Чеканки, эмали, чугунное литье? Россия создавала настоящие чудеса. Все, что производили наши мастера, было на удивление и на радость души. А главное, у всего народа, у всей русской нации была ни с чем не сравнимая радость, о которой теперь уже мы все почти забыли: радость чистой души и спокойной совести. Вспомним же все это, что было нашим, привычным, родным всего-то каких-нибудь сто лет назад. Только сто! Когда Россия была впереди Америки. Когда Россия была с Христом.

Нет, не была она ни «лапотной», ни «отсталой», ни «прогнившей». Она готовилась к великим и добрым переменам. И у ее главнокомандующего был верный залог успеха — прославленная и могучая армия, армия русского Духа. Но вдруг христианская эстетика чуда уступила в России место своей полной противоположности. Грянул «бессмысленный и страшный» народный бунт, сокрушивший всё и вся. Многовековая культура сдалась без боя неслыханному примитивизму и тотальной духовной безграмотности, которая сравнима лишь с религиозным невежеством печально «известного науке племени кубу», как пишет Даниил Андреев. И наша волшебная страна стала той «дырой огромной», черной пустотой, по выражению В. Набокова, в его стихотворении «Сон»:

Есть сон. Он повторяется, как томный

стук замурованного. В этом сне

киркой работаю в дыре огромной

и нахожу обломок в глубине.

И фонарем на нем я освещаю

след надписи и наготу червя.

«Читай, читай!» — кричит мне кровь моя:

Р, О, С... — нет, я букв не различаю.

Таков итог важнейшего исторического момента, того самого, о котором напомнил нам И. Бродский. Не думаю, что его нелюбовь к Блоку есть нелюбовь к поэзии Блока. Наоборот, Иосиф Александрович прекрасно понимал всю силу и красоту поэзии русского гамаюна и его уникальный вклад в словесность. Но в тот момент всеобщего разброда и шатания, действительно именно Блок мог вмешаться и отвести беду от России, если бы был способен на поступок, на личный пример, на общественную проповедь. Бродский осуждает Блока, как патриот России — отступника, как православный — предателя веры и как настоящий мужчина — спасовавшего в самый важный момент. Да, ты поэт, но Истина дороже...

Я лично не могу Бродского винить за строгий суд. Блоку было дано Свыше так много, как, может быть, ни одному поэту уже никогда дано не будет. Но погибла его Россия, его «жена», его «невеста», как сам он признавал и утверждал. Не уберег. Погибло русское чудо, захлопнулся сияющий самоцветами ларец русской Истории, русского Духа. Не слишком ли огромной оказалась плата за личную человеческую слабость?

Далее мы заглянем в тонкий и хитроумный механизм зловещей подмены, увидим этапы русского «Апокалипсиса внутри времен», который был предсказан и трагически осмыслен Владимиром Соловьевым задолго до большевистской революции.

..................................................

 1    2    3    4    5    6

гидропосев семян . дилер мотоциклов кавасаки москва

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com