ЗАВТРАШНИЕ ДНИ НА ПЛАВУЧИХ ОСТРОВАХ У белого высокого подоконника стоял он, смуглый, зеленоглазый, русоволосый. Черный кофе заваривал ей в белой чашке. Желтый лимон веселым колесиком в чашку съехал, вынырнул смайликом, поплавком закачался... Закачался... весь мир вокруг закачался два месяца назад и никак не хочет остановиться. Живёшь в режиме качки, как моряк. Твердая земля обратилась в плавучие острова, острова тонкие, как спасательные плоты. Беда и беженство — его нынешняя жизнь. «Беженство?», — запнулся он на слове, — «чувствую себя беженцем, потерявшим ... что потерявшим? куда бегущим? ничего ещё не потеряно, я не бегу, откуда слово? «бе-жен-ство»...» Протянув длинно «же-е-е-н», усмехнулся: «Ну конечно, «жена»! «Без-жен-ство». Жена. Лика. Два месяца назад ее глаза покинули их дом. И всем своим мерцательным ликом она устремилась вослед глаз своих... вослед своей любви. Едва успел поймать ее руку в прощальном взмахе, приложить ко лбу, чтобы её ударило разрядом его боли... Ударило. Закачалась Лика. Закачалась земля. Плавучими островами обернулась. Не удержаться стоя. Надо припасть к острову и плыть с ним, приучая себя к головокружению, к неопределенности, к боли. И самому стать плавучим островом, каким стала она... Так трудно смотреть в прошлое и отыскивать крупинки событий, причин, копившихся где-то, в проклятых сокровищницах, и взорвавшихся теперь бедой... Присушенная его болью, осталась Лика подле него. Так сестра милосердия присаживается возле смертельно раненного, источая бесстрастную нежность уже не мужчине, а лишь душе его... А он, истекающий черной кровью из распахнутой раны, извернулся, изломом дыбовым искривился и приник самым ртом к вязкому роднику раны, и пил, пил жадно свою же боль, отрывался на миг вдохнуть и выпустить в небо то стон, то рык, и снова пил из себя же, из своего источника, замыкая в жуткую систему жизнь свою и смерть... Пил свою кровь, чтобы отравиться и умереть. Умереть у Лики на руках. Хотя бы так остаться с ней навек. На свой век. Белело её лицо, из далёкой дали возвращались глаза её, ощупью возвращались, ибо полны были черных слёз непрозрачной печали. Трауром чернели ее ресницы, потому что вился уже дым кремированной любви из высокой трубы фабрики пепла, возлюбленный герой её, к которому бежало ее сердце, глаза и мысли сам подарил ей керамическую урну куда она ссыплет прах. Урна притворялась домиком Мастера и Маргариты о трех окошках и крылечке. Мезонин с двумя башенками слал небу веселые молитвы. В такие домики не сыплют прах, там пахнет ванильным кофе и сдобой, смородиновым чаем и тяжеленькими томами книг... Не случилось... «Отчего невозможно выхаживать раненных и жить в пряничном доме одновременно? Отчего ему возможно умирать от ран в белом шатре с красным крестом, и о д н о в р е м е н н о делать мне кофе со смайликом лимона? Отчего мне невозможно уйти, улететь и обрести себя с тем, кого отыскала в сплетенье пространств, и о д н о в р е м е н н о остаться сказочными говорящими слюнками в уголке, создающими полную иллюзия присутствия за запертой дверью?» — так думала Лика, глядя на смуглое лицо, где блики смятения шли по натужной сосредоточенности на кофе-действе... «Но самое жуткое, это когда он сидит тихо, и вдруг смотрит странными глазами и спокойно говорит "Кажется, я схожу с ума". В такие моменты не до сохранения себя от разрушений. Не до счастливой своей совпавшей любви. В такие моменты очень четко знаешь, что если что и разрушит, так это сознанье своей причастности (если уж не вины) его разрушенности. Если с ним что-то случится, от этого не оправиться никогда... Ночью проснулась от странных шумов. Побрела на звук. Он скрючился на коленях и рыдал громко, рядом работала на отжим стиральная машинка, тарахтела в такт рыданьям. Сочетание этих звуков — такой сюр, и так страшно ночью, когда проснешься от такого», — Лика вернулась к письму, которое отправить-то некому, но пишешь и становится менее жутко... «Так страшно было лишь однажды. И это был первый страх в жизни», — продолжала она быструю черную вязь, — «по телевизору показывали какую-то постановку на сцене. Сказку. Царь с царевной прятались от кого-то злого и страшного. Они, два больших человека, делали вид, что укрываются за тоненькой рамкой, повернутой в профиль. Мне было лет пять и было до ужаса ясно, что шансов у них нет... я зарыдала и бросилась вон. Но дома было пусто, мои горячие слезы щипали щеки, а шею холодил СТРАХ...» Лика подняла голову — он подошёл с белой гладкой чашкой, патина муки на зеленой радужке глаз. Разомкнула рот на «спасибо» и вдруг сказала: «Знаешь, для меня — честь, что ты т а к сражаешься за меня. Ненавижу тебя за то, что держишь в плену, что не можешь возвыситься над собой, принять удар и отпустить. И горжусь тем, что так яростно бьёшься...» На коленях — спрятав лицо ей в живот — обрыдать этот орден нежданный — данный за честь умереть за неё — пусть не знает, что это геройство от никчемности жизни вне ее глаз... Что ж, сегодня выигран день, а завтрашний... завтрашний — «сам позаботится о себе». | 
