ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Лара ГАЛЛЬ


ДЕТСКИЙ ДЕНЬ

Ленивым субботним утром, когда родители спали (пока еще вместе), Лика пришлепала на кухню босиком. Взяла в холодильнике бутылку с голубоватым молоком. Осторожно наливала, все равно пролила. Надо вытереть, а то...

Тряпку, хоть и чистенькую, брать противно. Этот обрывок майки живет странной жизнью, пугает обреченно-грязным цветом, дохлым запахом, и круглыми дырочками-ранками. Но вытирать пролитое молоко надо, и именно вот этой тряпкой, подсохшей за ночь, нехотя вбирающей в себя перламутровые капли. Теперь двумя пальцами взять — и в раковину кинуть, пальцы нервно вытереть о пижамные штаны, всё.

Где же пряники?

Пятилетняя Лика собирала вкусы. Она сочетала их и лелеяла в памяти. Вот этот вкус — молока и пряников (только не мятных!) был одним из любимых.

А, вот они где, в мешочке целлофановом. Пряник шоркнул глазурью по передним зубкам. Теперь сразу глоток молока — холодное! — и жевать, жмурясь от сладости, от нежного слияния податливой пряничной сути и белой молочной холодности, и в носу делается щекотно-приятно.

Лика болтала ногами и смаковала вариации: меньше пряника — больше молока, совсем чуть молока — в полный рот жеванного всухую пряника. Она ушла с головой в ощущения.

Очнулась, когда молоко в чашке кончилось. Сползла со стула.

В комнатах тихо и солнечно. В прихожей висит папин пиджак на крючке. Мамины вещи всегда в шкафу.

Пиджак пахнет папой. Сигаретами пахнет, не дымом, а знойно и лениво, сладко-пряным табаком, а еще чем-то грубым, что Лика определяет для себя, как «пахнет мужчиной». (К «женским» запахам она относила приторный аромат пудры, острый и колкий запах новых маминых капроновых чулок, вонь хозяйственного мыла из выварки и почему-то запах аптеки).

Она погладила пиджак и стала доставать из его карманов всякие мелочи. Тяжеленькая зажигалка пахнет бензином. Огонь — нельзя, подержим в руках, понежим пальчиками овальные бока и — в сторону. А вот сигареты в мягкой пачке. Ровненькие белые стволы, шелковистая бумага, крупинки коричневого табака внутри. Табак — это такие взрослые конфеты, только их не едят, а вдыхают, и от них не сладкие слюни, а синий дым. А это у папы деньги. Тусклые, желтые и белые, круглые денежки, такие папа ей дает на мороженое и газировку. Папа дает, мама никогда. Две круглых желтых денежки — стакан газировки с сиропом. Можно купить с двойным сиропом, но нужно уже восемь копеек. Однажды в гости приезжал дядя Федя, они с Ликой пошли через дорогу к будке с газировкой и купили себе воды с ТРОЙНЫМ сиропом, по двенадцать копеек за стакан. Тройной сироп — это очень, очень вкусно, просто полный рот вкуса и звенящий запах там, где начинается нос. Двенадцать копеек — это одинаковые белая и желтая монетки.

Лика умела читать и считать. Мама научила.

В другом кармане пиджака лежали разноцветные бумажки, старенькие помятенькие и новые хрусткие. Зеленые, желтоватые, синие и красные бумажки чуть отличались по размеру. На каждой — цифры и буквы. Лика выбрала зеленую, почти новенькую. Прочитала — «три рубля».

Рубль она знала. Рубль это самая большая денежка — монетка. Тяжелая, толстенькая. Маме с рубля всегда давали сдачу — много обычных денежек-копеек.

А эта зеленая бумажка, выходит, три таких рубля? Лика не поверила. Надо спросить у девочек во дворе. Быстро скинула пижаму, оставила на полу, потом, всё потом. Нацепила платье, сунула зеленую бумажку в карман, бросилась к двери. Справилась с защелками, ногами всунулась в уличные сандалии, сминая задники, побежала вниз по лестнице.

 

Во дворе тихо. Суббота. У первого подъезда на лавочке сидели три девочки. Только вышли. Еще никто не издал первой ноты этого дня. Лика бросилась к ним и вдруг с ужасом поняла, что не надела штанишки. Мама называла трусы — «штанишки». Девочки жеманно называли их «плавки». Говорить «трусы» считалось неприличным. Это слово отдавало некой бесстыдной тайной.

Лика стояла и прикидывала варианты: дверь за ней защелкнулась, родителей будить нельзя: проснутся — сами позовут ее домой. И потом, если вернуться сейчас, разбудив их звонком в дверь, то придется отложить выяснение вопроса о зеленой бумажке. Платье доходило до коленок. Почти. Немного расклешенное, но ветер не страшен. Платье не задирается. О ее раздетости знает только она сама. Замирая от своей бесштанишковой тайны и предвкушая нечто замечательное от зеленой бумажки, Лика подошла к девочкам.

Те глядели сонно и слегка враждебно. Явного лидера в их дворовой компании еще не было. Шаткий паритет устанавливался заново каждый день. Но Ликин вид просто вопил о ее желании солировать сегодня. Девочки машинально вздернули головы и поджали рты. Лика же молча предъявила им зеленую бумажку. В развернутом виде.

 

— Где взяла? — Первые слова дня. Слова произнесла Анька, ей было уже шесть лет.

— Папа дал. — Первая в жизни ложь слетела с губ легко, как семечковая шелуха.

Лика не знала, почему она сказала именно так. Ей не хотелось посвящать этих чужих девочек в свой ритуал оглаживания папиного пиджака, любовного перебирания мелких вещиц в его карманах. Им нельзя было рассказывать, как необходимо было ей внюхиваться до слипания ноздрей в этот пиджак. Пиджак был немного папой, беззаветно любимым запредельным папкой, который брал ее в свою жизнь легко и бездумно. Он вел ее смотреть футбол на стадион, а потом брал с собой в парковую открытую пивную, где он пил пиво, а она грызла соленые сушки. Иногда кто-то приносил сухую рыбу. Папа ловко сдирал шкурку, вылетало незаметное облачко соленой пыльцы. Он доставал из рыбкиного слипшегося брюшка загадочный пузырь и подносил к огоньку зажигалки. Пузырь корчился, шипел и пах копченой колбасой. Она жевала этот спекшийся комок, пытаясь разложить вкус на слова, и не могла. Это вкус был самый любимый. Всё это рассказать было никак невозможно. Ей представлялось, что «папа дал» — самое понятное из объяснений. Для этих девочек уж точно.

 

— Пьяный, что ли? — Это уже вступила Ирка. Ей тоже почти шесть. Она младше Аньки на двенадцать дней.

— А фто это? — поинтересовалась пятилетняя Козлючка, презренная чумка дворового царства. Она была совсем отсталенькая. Ее по-правдашнему звали Лена, но кому это надо?

— Это деньги, — великодушно пояснила Ирка.

— Большие деньги, — уточнила Анька, прикидывая, какую пользу извлечь из этого нежданного богатства.

— Что делать будешь? — Анька приступила к делу, еще не зная куда повернуть.

— А пошлите газировку пить! С тройным сиропом! — Лика была рефлекторно подельчива.

Анька с Иркой понимающе переглянулись, деланно нехотя встали с лавочки, поправили гольфы. Козлючка всё ещё сидела, удивленно вертела головой.

— Пошли, — Лика протянула ей руку. — Тут на всех хватит.

Озорство счастья ударило ей в голову, завертело ее, закружило, толкнуло вперед — «Иди, Лика! Сегодня утром ты — королева!». И Лика пошла, радостно ступая, расточая милости. И то, что она не надела штанишек, обостряло чувство новизны еще сильней. В Ликину ладошку попали целых три рубля, богатство дня. Шел семидесятый год прошлого века.

 

Газировка с тройным желтым сиропом (красного не было) ударила в нос. Веселящие пузырьки понесли девчонок к мороженщице, потом в открывшийся игрушечный магазин. Лика пребывала в некой летучести и покупки делала легко, выбирая всё столь же невесомое, в тон моменту.

Они купили мыльные пузыри, каждой. Потом купили чудом залежавшиеся пакетики конфетти. Белые надувные мячи. Пять воланов для бадминтона. Лика не знала, что они называются «воланы», и игры такой не знала, но они показались ей чем-то вроде свадебных платьев, ими можно играть в кукольный бал. Девочки держали в руках эти, пахнущие новым, вещи, а Лика обеими ладошками принимала сдачу от кассирши. Сдачи было ужасно много. Толстенькие монетки по пятьдесят, привычные по двадцать, пятнадцать и десять копеек. Она ссыпала их в карман. Взяла свои пузыри, воланы. Немного протрезвела.

Потом они играли у первого подъезда, ее всё не звали домой. Она отбежала к своему подъезду, задрала голову, посмотрела на свое окно. Мамина рука толкнула створку. «Сейчас позовет», — подумала Лика. Но до нее донеслись голоса ссорящихся родителей.

 

— Где же тогда деньги, если ты все принес? — это мамин голос, докапывающийся всегда до самого донышка.

— Ну не знаю я, не знаю...— это папин, усталый уже, но еще терпящий.

— Целых трех рублей не хватает! Это мяса почти два кило! Масла килограмм почти! — мама чуть не плакала.

— Ну, может, потерял, выпали где-то...

— Ты точно не припрятал на выпивку? — мамин голос просветлел надеждой.

— Светик, клянусь тебе... — дальше тихо, голоса смолкли. Можно подниматься домой.

Лика позвонила в дверь. Мама открыла, глаза немного красные и нос. Папа брился в ванной.

— Лика! — крикнул оттуда, — Собирайся, сейчас в парк пойдем, на качелях кататься.

В парк? Ужас! Куда деть деньги? На выходном платье нет карманов, а будь они — деньги будут звенеть. «Надену колготки», — решила Лика. «Деньги ссыплю в них. Придавлю ногой, и звенеть не будут». Ей и в голову не пришло, что деньги можно оставить дома, в игрушках. Она схватила белые колготки, ссыпала монетки в левую «ножку». Выдернула из стопки штанишки, надела. Скользнула в холодок шелкового платья. Натянула колготки.

Мама заглянула в комнату, выразительно уставилась на Ликины ноги.

— Не жарко ли?

— Я могу замерзнуть на качелях, мамочка!

Шевельнула бровями мама, но ничего не сказала. Повязала ненавистный бант на тяжеленькие Ликины волосы, поправила кружевной воротник.

Лика шла, держась одной рукой за папину шероховатую ладонь, а другой цепляясь пальчиками к маминой маленькой ручке.

Любила играть маминой рукой. Прижимала пальцем просвечивающую венку, спрашивала: «Тебе больно? А кровь остановилась? От этого нельзя умереть?» Эти вопросы не иссякали, на них нельзя было получить ответ раз и навсегда. Таинственная кровь бежала по своим руслам и каналам, и при мысли, что пальчиком можно пережать вену и преградить путь крови, делалось страшно и удушливо-сладко одновременно.

Пальцы в сандалиях неловко упирались в кучку монет. Лика шевелила пальцами, стараясь чтобы монеты, сбившиеся в носок, распределились более равномерно. При этом она следила за своим лицом, чтобы оно не выдало ее тайны. Она даже взялась припрыгивать, повисая на руках, пока мама ее не одернула.

Катались на лодочках, на детских, не так высоко, не так страшно. Ужасно хотелось на «цепочках» прокатиться, но там только для больших детей. Простые карусели с лошадками и верблюдами Лика не любила. А вот «Комнату смеха» любила ужасно, что маму раздражало.

Папа остался с мамой ждать на лавочке. Лика ступила в круглый павильон.

Первое зеркало отразило коротенькую толстенькую девочку с ма-а-аленькой головой-луковицей и коротюсенькими ножками. Лика завороженно глядела на свое отражение. Какая-то смутная мысль скользкой рыбкой мелькала в голове, никак не даваясь словам. Тряхнула бантом, подошла к другому зеркалу. Девочка — песочные часы. Следом — Лика волнистая, как стиральная доска. Вот еще она — худая, как иголка. Люди вокруг тыкали в свои отражения и хохотали, некоторые повизгивали даже. Лика была тиха и серьезна. Она познавала себя в отражениях молча и сосредоточенно. Даже забыла о монетках в колготках.

Вышла из павильона, задумчиво глядя под ноги. Папа поднялся ей навстречу, помахал рукой.

Лика вдруг вспомнила о высокой гладкой горке, с которой иногда разрешали съехать. Пришпоренная замаячившим удовольствием, она ринулась к папе, уже открывая рот, чтобы начать липуче клянчить разрешение, и... упала!

Упала как-то нелепо, коленкой на спиленный чугунный пенёк. Больно пока не было. Вдруг оказалась у папы на руках. Ушибленная коленка перед глазами. Белые колготки причудливо пропитываются красным. Кровь. Лика вдруг услышала, как не придавленные ногой монетки съехали к пятке и чуть звякнули.

Коленка страшно алела и болела. Первая болючая боль в ее жизни, но она не могла сосредоточиться на ней. Думала только о спрятанных монетках. Сейчас дома снимут колготки, чтобы намазать ранку зеленкой, и увидят деньги. Как объяснить? Она не знала таких сплетений слов, которые пояснили бы эти монеты, и утро, и папин пиджак с мелочами его жизни в карманах...

Дома она наотрез отказалась снимать колготки. Она ревела в голос, повторяя растопыренным в плаче ртом: «Не сниму, не сниму, не нада-а-а!»

Папа растерянно молчал.

Мама выставила его в гостиную, посадила Лику на стул, принесла таз с теплой водой. Ткань успела присохнуть к ранке. Лика умолкла. Смотрела, как мама всё поливала ладошкой воду на присохшие колготки, намокавшие все сильней и сильнее, и уже не было никакой возможности в них оставаться...

Мама поставила на стул сникшую Лику. Монетки глухо тренькнули, стукнувшись о деревянное сиденье.

Поднялись в удивлении мамины брови.

Не глядя Лике в лицо, она осторожно сняла с нее колготки.

Вытряхнула на ладонь деньги. Вышла из кухни.

Лика стояла на стуле. «Пусть бы мне было очень-очень плохо, — думала она, — тогда бы они пожалели меня и не стали бы мучить словами, спрашивать такое, на что невозможно ответить, заставлять просить прощения». Прощение, это когда можно больше не искать слова, чтобы объяснить, зачем ты сделала так.

Мокрая нога успела высохнуть, а мама все не шла. Ранку щипало, но не сильно. Хлопнула входная дверь. «Папа ушел», — кольнуло в горло. Но нет. Папа появился в кухне, взял Лику на руки, под коленки. Унес в гостиную, сел в кресло, прижал к себе, как маленькую лялю. Он тоже молчал, но не как мама.

— Мазать будем?

— Будем. — Лика жаждала претерпеть боль. Боль могла внести хоть какую-то ясность в ее зависшее состояние. Будет жечь, она заплачет, папа будет дуть на ранку и жалеть ее, и это страдание вытеснит необъяснимость ее поступка.

Она была еще мала и верила, что собой можно рассчитаться за сделанное.

Что боль избывает поступок...

Что папа придет на помощь всегда...

Что слов когда-нибудь хватит на всё...

Лика заснула на руках своего обожаемого папы, который через год канет в тине запоев.

Он будет всплывать время от времени, но, запутавшись в словах, снова опускаться туда, где так темно, что слова не нужны.

Любимая до задыхания и робости мамочка покроется коркой молчания. Иногда она будет вспарывать эту корку криком, а потом заставлять Лику носить каменные одежды чужих незнакомых слов.

Но все это будет потом.

А пока она спала, счастливая тем, что ее угадали, поняли и не заставили выцарапывать из себя слова, которым нельзя доверить ничего.

Даже она, маленькая, знала, что когда любят — понимают и отпускают без слов.

«Дочки-матери». «Не такая молитва»«Еда, депрессия и утка с черносливом» — «Детский день» — «Там, где она обитает»«Немного зло и горько о любви» —  «Путешествие»«Завтрашние дни на плавучих островах». «Мое маленькое новогоднее меню»«Светичек, мой ангел»«Когда и если плохо»

«Избранные рассказы 2005». Е-сборник в формате PDF. Объем 1 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

«С днем рождения», «Без наркоза», «Дефицит реальности», «Веретено» — в Е-сборнике «Летний дебют 2005». PDF, 1,2 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

http://srubszlk.ru/ производство и применение профилированного бруса.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com