ДОЧКИ-МАТЕРИ
Самой первой дочке в ее девятнадцать
Знаешь, когда я не дождалась лунных своих дней, то, как всякая новобрачная, отправилась к врачу. Он помял мой животик (которого не было) человечьими теплыми пальцами, потом глянул внутрь меня с помощью холодных железок. Скептически хмыкнул и сказал, что при моем внутреннем устройстве, вряд ли я беременна. Какой-то загиб, недавняя дефлорация, короче, думать о ребенке еще очень, очень рано. Возможно, что и вообще... но будем надеяться, что всё-таки это возможно, да.
Я не поверила этому доктору. Вообще, я доверчивая. Но тут, я знала, я ПОНЯЛА, что мое тело уже не только мое.
У меня было дивное платье из магазина «Лейпциг». В темно-синюю, бирюзовую и голубую клетку. Косой клёш начинался прямо под грудью. К стоечке у шеи пристегивался белый плиссированный воротник. Как у пажа. Я надела этот наряд с первых дней твоей жизни во мне. Я была беременным пажом. Твоим? А может пажом Королевы Материнства? Не суть. ТАМ разберутся...
Мне было с тобой хорошо. Я перестала быть ОДНА. Понимаешь? Человек, он всегда один, сколько бы людей его ни окружало. А нас с тобой стало ДВОЕ. Не надолго, но всё же.
О, эта чудная, замкнутая на себя, система! Дивная шизофреническая гармония! Меня — две. Разных две, но я одна. И внутри меня — не я. Ах, у меня в голове всё отлично укладывалось!
Когда мы ссорились с твоим папой, (а ссорились мы в основном потому, что мне казалось, что он не разгадывает верно мои прихотливые шарады, а значит — о, ужас! — не любит меня), он выбегал глотнуть воздуха, задыхаясь от острой нехватки слов. А я охватывала тебя руками поверх мячика живота и горестно сетовала, что, вот, нас не понимают, не любят, и остались мы с тобой вдвоем, но мы-то друг друга не бросим, никогда, и всегда поймем без лишних слов... Папа твой возвращался, клал перед нами цветущую веточку алычи, и говорил свое кроткое «прости меня». Он очень быстро убеждал себя, что виноват сам. Даже, когда не понимал в чём. Такой он у нас Мужчина. Драгоценный. Потом были веточки с цветками черешни, потом вишневые, яблоневые веточки. Весь порядок цветения фруктовых деревьев Юга был представлен в умилостивление Богини Воображаемой Боли. Ах, эта роскошь ссор ни о чем! Это сладостное безумство риска: всё или ничего! Как не боялась я тогда претендовать на то, чтобы меня просто угадывали. Без слов. Потому что, что же ещё есть любовь, если не эта безошибочность понимания друг друга? Так я думала тогда. Сейчас... впрочем, неважно.
Потом мы как-то незаметно перестали ссориться. А ты стала очень сильно брыкаться. Наверное, тебе не нравилось катание на мотоцикле. Твой папа любил тогда лететь в горячем плотном воздухе, сидя верхом на своей любимой «Яве». И чтобы я пряталась за спиной, и капсула живота между нами. Мы неслись втроем(?) сквозь космос бытия на нашей ракете, а все остальные были в стороне. Ощущение семьи. Отдельно от всех. От всего мира. Только мы. Какая опасность, какой риск? Нет ничего, кроме этого становления семьей! Так мы летели однажды в сумерках через деревянный мосток без перил, и случайная мошка угодила в глаз нашему шальному мото-всаднику. Руль вильнул, и мы остановились на всем скаку лицом в камыш, передним колесом в ил. Никто не упал. Я не успела испугаться, а ты? Наверное, успела. Потому что родилась на две недели раньше.
Знаешь, как это было? Мы сняли хорошую квартирку. И я отмывала ее от чужих запахов. Когда уже все уголочки были обихожены моими руками, я добралась до белого абажура. Взгромоздилась на стул, потянулась рукой с фланелевой тряпицей вверх, и... пролилась водой. Вызванный по телефону твой папа, волнуясь позвонил в скорую. Нас повезли в роддом. И там казенным протоколом принялись изглаживать-изгаживать чудо рождения. Ну, они просто не умели по-другому. Они не знали, что все можно сделать не унизительно, а бережно и красиво. Теперь уже знают. Ну вот и хорошо.
Ты сидела тихо, и совсем не желала со мной расставаться. Никаких схваток, никакого намека на роды. Вот только от тебя ушла вся моя-твоя вода. И тебе не в чем стало жить. Домик твой остался, но жить в нем было уже нельзя. И тебя стали выгонять оттуда. Нагнали в нашу с тобой кровь всяких гонителей. Детка, видишь, когда еще началось? С тех пор гнали тебя часто и из самых разных мест. Но это судьба. Она знает, куда тебя прибьет ее волнами. И она не желает знать, что в некоторых местах нам хотелось бы остаться подольше, или насовсем.
Ты родилась через шестнадцать часов. Провела их без воды — это очень, очень долго. Наверное поэтому, ты можешь терпеть столько, сколько приходится. Только плачешь чаще и дольше, чем другие. Наверное оттого, что помощь, которую могут доставить люди, не подходит тебе по типоразмеру, ну что ж...
(Удивительно, дитёныш, что боль, которую доставляют люди, прекрасно вписывается в любой размер, да).
Я, отделенная от тебя, повернула голову и поискала тебя глазами. На столике в родзале лежало несколько младенцев. Только у тебя личико было белым-белым. Ротик был приоткрыт. Ал и устал. Низринутое в жизнь первое мое дитя.
Когда мы вернулись домой, я все время подходила к тебе и слушала, дышишь ли? Отчего-то казалось, что ты в любой миг можешь перестать дышать, не справишься без меня. Смешно. И страшно. Клипы похоронных сценариев снились в ночи. Наверное, призраки детских смертей прошедших веков реяли окрест. Обошлось.
Я помню наше первое противостояние. Тебе было десять месяцев, а ты уже начала ходить. Клумба с душистым табаком была так привлекательна для твоих крепеньких ножек. А я все оттаскивала тебя оттуда. И однажды, занеся башмачок над бордюром клумбы, ты посмотрела на меня. Я сказала: «Нельзя», и посмотрела тебе в глаза. Ты задержала ножку навесу, и уставилась на меня. Никто из нас не отводил взгляд. Это был момент, который определил мое влияние на годы. Каким наитием я поняла, что победить нужно именно взглядом и именно тогда, Бог весть. Но мы смотрели друг другу в глаза, и твоя ножка медленно опускалась, не нарушив цветочный предел. Потом, чтобы укорить тебя было достаточно взгляда. Зачем-то, я иногда присовокупляла крик и слезы. Издержки, детка. Прости.
Когда ты спала, я зацеловывала тебя всмятку. Не спящая — ты была такая недотрожка.
Я всегда буду любить фотографию, где тебе четыре года. Ты в длинном платье, глаза раскрыты удивленно. Рядом другая малышка — трехлетняя. Твоя сестра. Кроткий ангел, прощающий обиды прежде прошения. Она собиралась заплакать, но передумала. У тебя на запястье надет браслет. Это отнятое у сестры пластмассовое кольцо для режущихся зубок. В этом вся ты. Осознала красоту момента, забрала у сестры слюнявое кольцо и пристроила его украшением на себя. Спасла кадр.
Как же так случилось, что все твои образы и возрасты сложились в нынешний? Белоликий ангеленок стал золотистой смуглой девушкой. Синеглазой и рыжеволосой. Помнишь какие у тебя были волосы? Светло-русые. В семнадцать ты покрасила их в черный. Я зажала себе рот рукой, чтобы ничего не сказать. Через полгода мучительных попыток подделаться под брюнетку ты сдалась. Помнишь, восемь часов в студии, где два стилиста старались смыть эту шахтерскую черноту с волос? Ты вышла из салона, смущаясь синими глазами и шелковея отвоёванными волосами. Бледно-рыжими. Этот цвет и стал твоим.
Ты мне так нравишься в твои девятнадцать. Мне нравится твоя взрослая душа. Душа, которая умеет болеть и выздоравливать. Слышать и понимать. Душа, которая умеет плакать со мной обо мне, с собой о себе.
Трепетный мой ангел, заносящий ножку на клумбу всеобщей моды на стервозность. Теперь на тебя не надо даже смотреть с укоризной. Мой взгляд у тебя перед глазами и так. Ты пробуешь пределы на прочность, но не переступаешь их. Моя девочка.
О, радость генетического триумфа! Я испытываю ее, когда ты, никому не говоря, подрабатываешь несколько дней, чтобы купить мне на Новый год шампанское « Asti» непременно, потому что я вскользь заметила, что мне нравится его оттенок вкуса. О, эта сценичность подхода к жизни, когда трудишься ради Жеста, наслаждаешься Мигом, и не жалеешь ни о чём!
Этому не научишь. Это передаешь с кровью, и кайфуешь всю жизнь от созвучий и послевкусий.
Все говорят, что ты похожа на папу. Это верно. Ты любишь его и... снисходишь к нему. Потому что ты — женщина, вобравшая в себя мою инициацию, мои первые опыты жизни с мужчиной, мои неимоверные запросы, мои обломы, мое взросление. А ведь тебе еще предстоит твое собственное становление женщиной... Очень надеюсь, детка, что конфликта опытов не случится. Я больше сил полагала на то, чтобы не навязать тебе ничего, чем на то, чтобы научить тебя чему-то. Так вело меня сердце. Не подвело ли?
Я не знаю...
Всё это материнство — хождение по кромке льда, по канату, по лезвию, чуть дыша, и все время прислушиваясь: дышишь ли ты? Дышишь ли ты...
