ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Андрей ГЛУХОВ


Об авторе. Содержание раздела

 1    2    3    4    5    6    7

 

 

ОСКОРБЛЕНИЕ

 

По «Автобиографии» Войно-Ясенецкого

(архиепископа Луки)

 

Звонок, открыли, топот в коридоре,

короткий разговор, проглоченное «Ах!»

Дверь распахнулась и явилось Горе

в начищенных до блеска сапогах.

 

Лицо спокойно, скучно, до зевоты,

но стало ясно — принесли твой Крест,

и началась рутинная работа

по ордеру на обыск и арест.

 

Все было тихо, кран на кухне капал,

в других квартирах продолжали спать,

листались книги и бросались на пол,

иконы — часть на стол, часть под кровать.

 

По фотографиям ходили сапогами,

их рамочки ломались с костным хрустом,

забрали письма, цепкими руками

очистили шкафы — в них стало пусто.

 

Работали привычно, ловко, молча,

да и о чем им было говорить?

 

Вдруг — поразительный вопрос к исходу ночи:

«Вы нам не разрешите закурить?»

 

И он поднялся, оскорблен до дрожи,

перекрестился на иконы на полу

и, тихо прошептав: «Прости им, Боже!» —

иконой встал в разграбленном углу.

 

 

ПЕРВЫЙ БУРБОН

 

Яд власти слаще чистого нектара,

до дна испит потир —

идёт на мессу Генрих де Наварра,

пока ещё не Сир.

Париж иль месса? Глупое сомненье

он гонит прочь:

«Не вспоминай про светопреставленье

в убийственную ночь.

Сияет Лувр парадными свечами

и манит трон,

а тысячи погибших под мечами

забудь как сон.

Хватай корону, коль упала в руки,

и к чёрту боль.

Что вера, совесть, честь — пустые звуки.

Виват, Король!»

 

На троне, но без Веры и Эдема

погас маяк...

Вчера пришёл в Париж из Ангулема

Жан Равальяк.

_________________________________

 Равальяк Жан Франсуа, стряпчий из Ангулема, убил Первого Бурбона 14 мая 1610 года.

__________________________________

 

 

ПАМЯТИ АКТРИСЫ NN

 

Накануне театральный занавес был обработан

каким-то средством от моли.

 

Устала от игры в придуманные чувства,

в переживание сценических страстей.

Ей без него и холодно и пусто,

а он исчез без слухов и вестей...

Пал занавес, оставив привкус дуста.

 

В уборной: стерся грим и выявил морщины,

поклонники толпой и зрительское «Ах!»

Но зал был пуст — в нем не было мужчины

с букетиком простых цветов в руках.

И запах дуста пробудил дремавший страх.

 

А дома тишина, перегоревший чайник,

и одиночество, и боль в виске до хруста,

и крик души: «Я чайка! Чайка! Чайка!»

Полёт в ночи, удар... И привкус дуста

исчез из жизни. Но погасла люстра.

 

 

СУДЬБА И СЛОВО

 

Сначала было слово, а потом:

донос — арест — судилище — этапы...

А сердце обжигало, как кнутом,

и голову терзали чьи-то лапы.

Но, может быть, всё было и не так,

быть может слово вовсе не звучало,

а лишь: донос — судилище — барак...

А сердце било тело и кричало.

Нет, слово было, кто-то ж произнёс:

«Теперь вот этого», — и палец протянулся.

...Он в это время целовал взасос

свою жену, и ангел отвернулся...

За ним пришли: судилище — этап —

лесоповал (и боли в сердце снова) —

инфаркт — больничка — койка — эскулап

и «смерть», последнее услышанное слово.

Опять этап, но с биркой на ноге,

и возле сопки мелкая могила,

но смолкла боль, кричавшая в виске,

и наконец-то сердце отпустило.

 

Я знал его жену. Печальная вдова,

она всё мёрзла и смолила папиросы

и говорила мне: «Как больно, что слова

одни и те же для стихов и для доносов».

 

 

* * *

Колоду времени тасуя,

жизнь поделив на дни и Даты,

мне сон внезапно нарисует

переживания утраты.

И я опять в кошмарах ночи

переживаю боль потери.

Что в этом: точка, многоточье?

прыжок в себя сквозь толщу двери?

Сердечной горечи короста

лечилась долго, больно, трудно,

но ночь душевного погоста

в конце концов сменяло утро.

И был его рассвет тревожен,

а я метался, как качели,

от мысли «всё вернуть возможно»,

до пустоты по Торричелли.

Но даже рыцарь снял доспехи,

чтоб подчеркнуть всю боль утраты,

а в календарь, сжимая вехи,

пришли и строем встали Даты.

И от рожденья до ухода

они стоят, как для парада,

в любое время дня и года:

воспоминание и Дата.

 

 

ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ

 

Рощи, недавно в серёжках кудрявые,

первому снегу отдались нагими.

Тянутся ветви, как руки корявые,

к новым одеждам — в меха дорогие.

 

Сон упоительный: ветки ожившие

соком берёзовым, жизнью налитые...

Сладкие грёзы — теперь утомившие

воспоминания, снегом покрытые.

 

В саване зимнем уставшее сердце,

белой холстиной задёрнуты дали...

Капище полно и некуда деться

роще берёзовой в снежной печали.

 

В грёзе берёзовой, снегом окутанной,

в отблеске тайны предвиденья Леты,

встретил весну, паутиной опутанный

зимней любви и прошедшего лета.

 

 

* * *

Жду отзвука звука звонка.

На лестничной клетке пусто.

За дверью река-рука

в защёлки вливается русло.

 

Застывший на полуброске,

готовый пасть ниц неумело...

Но глаз оловянный в глазке

держит меня под прицелом.

 

Холодной реки рукав

в холодную сталь струится

и дергает, чтоб берегам

сойтись или разъединиться.

 

Ждём отзвука звука звонка...

 

 

ИЗ ЦИКЛА «ЗАМЕТКИ И ЗАРИСОВКИ»

 

* * *

Жужжит времен веретено,

и время чувствовать дано

тем, кто услышит эхо крика,

звучавшего давным-давно.

 

Птичий рынок

 

Невольничий рынок купается в белом —

март бросил на город февральскую вьюгу.

Пушистый кутёнок, дрожащий всем телом

и в такт подвывающий, видно с испугу...

Кем будет невольник: рабом или другом,

кто станет хозяином? Пёс его знает.

А вьюга метет, голова идет кругом

и тает надежда, и дрожь пробирает.

 

Родник

 

Родник не бил фонтаном из земли,

но тихо пел в своей неброской луже.

Его забить копытами могли,

он мог заледенеть при лютой стуже,

но не исчез. За сотни тысяч лет,

пока менялись климаты и эры,

он, то почти совсем сойдя на нет,

то просыпаясь, подавал примеры

того как, просто ласково журча,

трудясь целенаправленно и долго,

возможно стать началом всех начал

реки российской под названьем Волга.

 

Смерть свечи

 

Пламя чадит, отпуская колечки

копоти чёрной, не может гореть.

Бьётся в агонии старая свечка.

Ах, как боится она умереть!

Слаб огонёк, но, совсем угасая,

вдруг поднимает себя над собой

и тени косые как взгляды бросает

с какой-то почти человечьей мольбой.

Пламя рисует то жёлтым, то красным,

свечка трещит, что-то крикнуть спеша,

но вмиг, захлебнувшись слезами, погасла

и лёгкий дымок отлетел... Как душа.

 1    2    3    4    5    6    7

Стихи — ПрозаКритика, рецензииДраматургияПародииАндрей Глухов и Ко.Маски-шоу

Об авторе. Содержание раздела

Почему вызов ветеринара.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com