http://www.interlit2001.com/forum/forumdisplay.php?f=217 http://rifma.com.ru/poet.php?is=ANGL
1 2 3 4
5 6 7
ОСКОРБЛЕНИЕ По «Автобиографии» Войно-Ясенецкого (архиепископа Луки) Звонок, открыли, топот в коридоре, короткий разговор, проглоченное «Ах!» Дверь распахнулась и явилось Горе в начищенных до блеска сапогах. Лицо спокойно, скучно, до зевоты, но стало ясно — принесли твой Крест, и началась рутинная работа по ордеру на обыск и арест. Все было тихо, кран на кухне капал, в других квартирах продолжали спать, листались книги и бросались на пол, иконы — часть на стол, часть под кровать. По фотографиям ходили сапогами, их рамочки ломались с костным хрустом, забрали письма, цепкими руками очистили шкафы — в них стало пусто. Работали привычно, ловко, молча, да и о чем им было говорить? Вдруг — поразительный вопрос к исходу ночи: «Вы нам не разрешите закурить?» И он поднялся, оскорблен до дрожи, перекрестился на иконы на полу и, тихо прошептав: «Прости им, Боже!» — иконой встал в разграбленном углу.
ПЕРВЫЙ БУРБОН Яд власти слаще чистого нектара, до дна испит потир — идёт на мессу Генрих де Наварра, пока ещё не Сир. Париж иль месса? Глупое сомненье он гонит прочь: «Не вспоминай про светопреставленье в убийственную ночь. Сияет Лувр парадными свечами и манит трон, а тысячи погибших под мечами — забудь как сон. Хватай корону, коль упала в руки, и к чёрту боль. Что вера, совесть, честь — пустые звуки. Виват, Король!» На троне, но без Веры и Эдема погас маяк… Вчера пришёл в Париж из Ангулема Жан Равальяк. _________________________________ Равальяк Жан Франсуа, стряпчий из Ангулема, убил Первого Бурбона 14 мая 1610 года. __________________________________
ПАМЯТИ АКТРИСЫ NN Накануне театральный занавес был обработан каким-то средством от моли. Устала от игры в придуманные чувства, в переживание сценических страстей. Ей без него и холодно и пусто, а он исчез без слухов и вестей... Пал занавес, оставив привкус дуста. В уборной: стерся грим и выявил морщины, поклонники толпой и зрительское «Ах!» Но зал был пуст — в нем не было мужчины с букетиком простых цветов в руках. И запах дуста пробудил дремавший страх. А дома тишина, перегоревший чайник, и одиночество, и боль в виске до хруста, и крик души: «Я чайка! Чайка! Чайка!» Полёт в ночи, удар... И привкус дуста исчез из жизни. Но погасла люстра.
СУДЬБА И СЛОВО Сначала было слово, а потом: донос — арест — судилище — этапы… А сердце обжигало, как кнутом, и голову терзали чьи-то лапы. Но, может быть, всё было и не так, быть может слово вовсе не звучало, а лишь: донос — судилище — барак… А сердце било тело и кричало. Нет, слово было, кто-то ж произнёс: «Теперь вот этого», — и палец протянулся. ...Он в это время целовал взасос свою жену, и ангел отвернулся... За ним пришли: судилище — этап — лесоповал (и боли в сердце снова) — инфаркт — больничка — койка — эскулап и «смерть», последнее услышанное слово. Опять этап, но с биркой на ноге, и возле сопки мелкая могила, но смолкла боль, кричавшая в виске, и наконец-то сердце отпустило. Я знал его жену. Печальная вдова, она всё мёрзла и смолила папиросы и говорила мне: «Как больно, что слова одни и те же для стихов и для доносов». * * * Колоду времени тасуя, жизнь поделив на дни и Даты, мне сон внезапно нарисует переживания утраты. И я опять в кошмарах ночи переживаю боль потери. Что в этом: точка, многоточье? прыжок в себя сквозь толщу двери? Сердечной горечи короста лечилась долго, больно, трудно, но ночь душевного погоста в конце концов сменяло утро. И был его рассвет тревожен, а я метался, как качели, от мысли «всё вернуть возможно», до пустоты по Торричелли. Но даже рыцарь снял доспехи, чтоб подчеркнуть всю боль утраты, а в календарь, сжимая вехи, пришли и строем встали Даты. И от рожденья до ухода они стоят, как для парада, в любое время дня и года: воспоминание и Дата.
1 2 3 4
5 6 7
| 
