ПОЛНОЛУНИЕ
Когда с рождения любимые предметы,
пропавшие в ночи, осветятся луной,
глазам откроется тот потаённый слой,
что прятался, прикинувшись золой,
в слепых лучах предутреннего света.
И кресло, то, что днём хотел
сменить,
увидится в ночи походным троном,
потерянным в Москве Наполеоном,
или забытым кем другим во время оно:
как за извивами столетий проследить?
В сиянье лунном — блеск любимых
книг,
стоящих словно ратники в обложках.
Их имена мне разгадать несложно,
пускай они и прячут осторожно
свои названия и свой знакомый лик.
И лампа, патину скрывавшая при
свете,
в подлунном блеске озарилась
стариной,
познав, что освещала путь земной
трем поколениям, ушедшим предо мной
за гранью двух моих тысячелетий.
И хочется вещам сказать: Простите!
Простите нас за наше небреженье,
за полное к себе неуваженье,
за старины тупое отторженье...
Нас от самих себя собой спасите.
ДЕРЕВЕНЬКА
«Если деревенскую прозу изредка
еще можно встретить на страницах журналов,
то деревенская поэзия исчезла как явление».
(Из статьи в толстом журнале).
Деревенька моя: правление, магазинчик
да школа начальная. Деревенский стих как явление — вещь довольно-таки печальная.
Размычались в хлеву коровушки, раскудахтались куры в загоне. Три недели не видно
солнышка, без солярки «железные кони». А во поле под снегом прячется урожаюшко
прошлого года — шеф не едет и не корячится, да опять подвела погода.
Позабыты былые «измы» и озлобились
мужики — все теперь запирают избы на бесчисленные замки. Кулаком кулака кулачит
пролетарий полей колхозных. Фермер долго в канаве плачет и ругается виртуозно. И
понятно сегодня каждому: только искра — и в топоры, но призыв был озвучен:
«Граждане! Все толпою на выборы!»
Деревенька моя, Радимово, повинуясь
приказу московскому, ты отдашь голоса Единому, а мечтала бы — Жириновскому.
Чтобы ноги помыть в океане, чтобы вновь штурмовые ночки, чтоб усы помочить в
стакане, а потом на куски клиночком. Ох, и любо нам это дело — водка, конь,
карабин да шашка — и вперёд, и рубиться зЕло... Пьяным в драке всегда не
страшно. Пусть потом на последнем поезде отвезут нас, куда прикажут, но какие
«романы и повести» вам потом возвращенцы расскажут! Размечталось моё Радимово,
раскатало губищи тонкие: «Мы устроим такое “рубилово”, что уписаются потомки!» А
пока что мычат коровушки, с голодухи кудахчут курочки, над навозом склонив
головушки, девки песню орут, как дурочки:
«Вот кто-то с горочки скатился,
наверно милый мой упал,
он совершенно опустился —
три года трезвым не бывал.
Его прическа как мочало
и шрам от финки на груди.
Зачем, зачем я повстречала
его на жизненном пути?!»
Застревает песня в жиже, не
разносится окрест. Чавк сапог, и грязью брызжет в лица потные невест. Упираются
доярки — нелегко сгребать навоз, а денек сегодня яркий и умеренный мороз. Им бы
по такой погоде ленты в косы заплести да при всем честном народе хороводы
завести. Но давно нет гармониста, где ты, гордость и краса? Скотник Фрол изрек
басисто: «Горбачев страну проссал!» Сделав это заявленье, помочился на плетень и
исчез, как привиденье. Покатил к закату день, но оставил впечатленье от
прожитого денька. Деревенский стих — явленье, это — не про облака.
Я ПРИШЕЛ С ПОХОРОН...
Они, родившись крепостными,
так крепостными и скончались,
с землей навеки обвенчались
и стали вольными отныне.
Свезли два старых дряблых тела
в одном неструганом гробу:
неразделимую судьбу
и смерть делить не захотела.
Скрипуче плакала телега,
а мерин, что домину вез,
был сам достоин горьких слез —
едва живой старик-калека.
Два тельца — кожа на костях,
две желтых маленьких головки,
и было больно и неловко
глядеть на этих двух крестьян.
КОМКОВЫ, КАПА и ДЕМЬЯН
ИГРАЕМ ГАМЛЕТА
Театр, игра, семья, питьё, распутство... Все чаще мысль: ты в жизни все сыграл.
Вдруг осознаешь — это не искусство: изображать, как Гамлет умирал.
И говоришь себе: «Не трать усилий, не тот герой, кто в схватке победил».
И вспомнишь ту, в венке из белых лилий, которую ты походя убил.
Безумная? Конечно же безумна и даже больше — сумасшедшая:
отчаянно, поспешно и бездумно всю жизнь свою с твоей связавшая.
И в сказке про Ромео и Джульетту Монтекки с Капулетти станет жаль,
и Каина, бредущего по свету, и агасферову извечную печаль,
и всех собак, из дома убежавших, и всех отцов, покинувших семью,
их жен, своих мужей не удержавших, всех стариков, влачащих жизнь свою.
Ты пожалеешь всех на этом свете и даже тех, чье бремя — исполать,
почувствуешь, что все мы — Божьи дети, и испытаешь в сердце благодать.
Ты вскинешь к небу в покаянье руки и даже бросишь, просветлённый, пить…
И лишь Офелии почти святые муки не искупить. И Гамлету не быть.
* * *
Щенка дрожащего собою согреваю,
беспомощного птенчика кормлю,
и песню плачущей девчушке напеваю…
Всю малость беззащитную люблю.
Щенок собакой стал и где-то служит,
птенец орлом витает в облаках,
а крошка уже с мальчиками дружит,
и ей теперь неведом детский страх.
Собачий лай недобр и устрашает,
орел не подойдет к моей руке,
другой мою девчушку утешает…
Былое тает где-то вдалеке.
Опять бреду по хляби и по лужам,
пытаясь разглядеть в грязи у ног
того, кому я снова был бы нужен.
Ты где скулишь, дрожащий мой Щенок?
