ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Андрей ГЛУХОВ


Об авторе. Содержание раздела

 1    2    3    4    5    6    7

 

 

К ПЕРЕХОДУ НА ЛЕТНЕЕ ВРЕМЯ

 

Век стремителен — ногу в стремя и в другое тысячелетье... А пока что на летнее Время переходим (на время, заметьте). И простым поворотом стрелок мы, почти первобытное племя, чей умишко тщеславен и мелок, изменяем не что-нибудь — Время! Изменяем согласно Указу, изменяем согласно Декрету и наш вождь, от щедрот своих, разом всем на час приближает лето. Ну а Время? Свободная птица не читает наших указов и течет, и бежит, и струится, не присев отдохнуть ни раза. И живет, всех пространств Царица, и плюёт на дрожание стрелок, на всё то, что может присниться тем, чей разум тщеславен и мелок.

 

 

ДОРОГА К ДЕТСКОМУ САДУ

 

«Скажи, куда вороны плотной стаей

летят, закрыв полнеба чёрной тучей?»

Ну и вопросик! Говорю: «Не знаю.

Придумай сам, пофантазируй, внучек».

И вижу: просыпаются глазёнки,

со скрипом завертелось колесо

и нет зимы, мороза и позёмки.

Какой мороз, коль тройку понесло?

Посыпалось про остров, замок, фею,

про рыцарей, уснувших на снегу...

Я слушаю его и молодею,

и ничего поделать не могу.

«А на снегу им простудиться просто», —

он это знает и мне нечем крыть, —

«Вороны прилетают строить гнёзда,

чтоб каждого уснувшего укрыть».

Мой мальчик, моё счастье и отрада,

мне грустно, что дорога не длинна

и что детсада прочная ограда

разделит скоро нас, что жизнь одна.

Она прошла ни шатко и ни валко,

добро творил, но не умел копить...

Я знал, что стая полетит на свалку,

но не сказал, и рыцарь будет жить.

 

 

МУЗЫКА МОЕГО ДЕТСТВА

 

Памяти Нины, девочки из нашего двора,

которую мы, недоумки, не любили.

 

Безногий и привязанный к тележке,

в медалях и беззлобных матерках,

с подшипниковым свистом, он без спешки

шел, словно обезьянка, на руках.

 

И звон, и свист, и хлюпанье толкушки

сливались в долгий и протяжный стон.

А сзади дочка, бледная девчушка,

тащила за ремни аккордеон.

 

В углу пивной, сияя перламутром,

он пел, и пил, и плакал, снова пил.

Как на работу возвращался утром,

а вечером с ребенком уходил.

 

И девочка, пристроив на обрубки

охрипший от басов аккордеон,

везла обоих, стиснув злые губки,

и вновь звучал, уже вечерний, стон.

 

Устав иль ошалев от долгой пьянки,

а может протрезвев, в какой-то миг

он с диким криком: «Остановим танки!»

тележку разогнал под грузовик.

 

Худая неулыбчивая Нина

в последний раз несла аккордеон...

Водителю грузовика. Для сына.

С условием, что выучится он.

 

 

 

ДЕРЕВЕНЬКА

 

«Если деревенскую прозу изредка

еще можно встретить на страницах журналов,

то деревенская поэзия исчезла как явление».

(Из статьи в толстом журнале).

 

Деревенька моя: правление, магазинчик да школа начальная. Деревенский стих как явление — вещь довольно-таки печальная. Размычались в хлеву коровушки, раскудахтались куры в загоне. Три недели не видно солнышка, без солярки «железные кони». А во поле под снегом прячется урожаюшко прошлого года — шеф не едет и не корячится, да опять подвела погода.

 

Позабыты былые «измы» и озлобились мужики — все теперь запирают избы на бесчисленные замки. Кулаком кулака кулачит пролетарий полей колхозных. Фермер долго в канаве плачет и ругается виртуозно. И понятно сегодня каждому: только искра — и в топоры, но призыв был озвучен: «Граждане! Все толпою на выборы!»

 

Деревенька моя, Радимово, повинуясь приказу московскому, ты отдашь голоса Единому, а мечтала бы — Жириновскому. Чтобы ноги помыть в океане, чтобы вновь штурмовые ночки, чтоб усы помочить в стакане, а потом на куски клиночком. Ох, и любо нам это дело — водка, конь, карабин да шашка — и вперёд, и рубиться зЕло... Пьяным в драке всегда не страшно. Пусть потом на последнем поезде отвезут нас, куда прикажут, но какие «романы и повести» вам потом возвращенцы расскажут! Размечталось моё Радимово, раскатало губищи тонкие: «Мы устроим такое “рубилово”, что уписаются потомки!» А пока что мычат коровушки, с голодухи кудахчут курочки, над навозом склонив головушки, девки песню орут, как дурочки:

 

«Вот кто-то с горочки скатился,

наверно милый мой упал,

он совершенно опустился —

три года трезвым не бывал.

Его прическа как мочало

и шрам от финки на груди.

Зачем, зачем я повстречала

его на жизненном пути?!»

 

Застревает песня в жиже, не разносится окрест. Чавк сапог, и грязью брызжет в лица потные невест. Упираются доярки — нелегко сгребать навоз, а денек сегодня яркий и умеренный мороз. Им бы по такой погоде ленты в косы заплести да при всем честном народе хороводы завести. Но давно нет гармониста, где ты, гордость и краса? Скотник Фрол изрек басисто: «Горбачев страну проссал!» Сделав это заявленье, помочился на плетень и исчез, как привиденье. Покатил к закату день, но оставил впечатленье от прожитого денька. Деревенский стих — явленье, это — не про облака.

 

 

Я ПРИШЕЛ С ПОХОРОН...

 

Они, родившись крепостными,

так крепостными и скончались,

с землей навеки обвенчались

и стали вольными отныне.

 

Свезли два старых дряблых тела

в одном неструганом гробу:

неразделимую судьбу

и смерть делить не захотела.

 

Скрипуче плакала телега,

а мерин, что домину вез,

был сам достоин горьких слез —

едва живой старик-калека.

 

Два тельца — кожа на костях,

две желтых маленьких головки,

и было больно и неловко

глядеть на этих двух крестьян.

 

КОМКОВЫ, КАПА и ДЕМЬЯН

 

 

ТРИПТИХ

 

Саше Ландбергу, другу и художнику

 

1

Чемоданы давно уже сложены,

все слова давно уже сказаны,

целоваться нам не положено —

мы с тобой только дружбой связаны.

На перроне в толпе отъезжающих

мы не сможем сказать: — До встречи!

Ты — в вагоне, а я — провожающий,

я кассиром не «обилечен».

Ты меня из памяти вычеркни,

как вычеркивают из списков.

Говоришь, выражаюсь вычурно?

Извини, мне не до изысков.

Нас осталось всего лишь двое,

это, в общем, совсем немного.

Мне известно, что под тобою

лента Мебиуса, не дорога.

Ты по ней побежишь, собираясь

разорвать этот круг порочный,

но вернешься, не сомневаюсь,

на вокзал в отправную точку.

Чемоданы сто лет как сложены,

лентой Времени перевязаны...

Что ж ты смотришь так настороженно,

словно что-то еще недосказано?

 

2

 

«Эшелон уходит ровно в полночь,

Паровоз — балбес — пыхтит «Шалом»

   А. Галич

 

Не пытайтесь найти утеху

в болтовне, что все перемелется:

если вы решились уехать —

ваш вокзал никуда не денется.

Паровоз ваш уже под парами

и бельишко для вас получено,

и не надо играть словами:

ведь свидания не получится.

Вы решились? Так уходите

без печали и без сожаленья.

Провожать не приду, извините.

Да, вы правы, к чему извиненья.

Так давайте теперь прощаться

и давайте без слез поплачем.

Будем в мыслях с вами встречаться.

Пожелаем друг другу удачи.

Не пытайтесь меня успокоить,

не бухтите, что все «устаканится»,

как известно, ломать — не строить,

несущественная, но разница.

Что ж, еще одна новая веха

в Книге судеб проткнула страницу...

Мне не нужно куда-то ехать —

я и так всю жизнь заграницей.

 

3

 

«Уходят, уходят, уходят друзья,

Каюк одному, а другому стезя»

А. Галич

 

Когда ты «пределы» покинешь и обживешь зарубежье,

Тору прочтешь на иврите и думать начнешь на идиш,

как-нибудь между делом, где-нибудь на побережье

в дымке миражной родину, может быть, вдруг увидишь.

Наверно, мираж будет розов и голубы вкрапления,

Наверное, будет золотом заполнен миражный фон,

и может тогда, по какому-то властному повелению,

рука вдруг сама собою возьмется за телефон.

Сколько прошло столетий с последнего разговора?

Ах, кто из нас считает прожитые года?

Что на вопрос ответит тебе на иврите Тора?

Да то же, что и по-русски: годы — та же вода.

Если тебе не ответят (загодя не угадаешь),

то сам ты поймешь: с Хароном он сплавился по Реке,

впишешь воскресшее имя в свой поминальный Кадеш

на идиш или по-русски, дело не в языке.

В Книге судеб расписано все до последней строчки:

кому жить у Мертвого моря, кому плыть по Мертвой Реке.

Хронос успеет поставить в Книге последнюю точку.

Вон тусклый фонарь Харона светится вдалеке...

 

 

ИГРАЕМ ГАМЛЕТА

 

Театр, игра, семья, питьё, распутство... Все чаще мысль: ты в жизни все сыграл.

Вдруг осознаешь — это не искусство: изображать, как Гамлет умирал.

И говоришь себе: «Не трать усилий, не тот герой, кто в схватке победил».

И вспомнишь ту, в венке из белых лилий, которую ты походя убил.

Безумная? Конечно же безумна и даже больше — сумасшедшая:

отчаянно, поспешно и бездумно всю жизнь свою с твоей связавшая.

И в сказке про Ромео и Джульетту Монтекки с Капулетти станет жаль,

и Каина, бредущего по свету, и агасферову извечную печаль,

и всех собак, из дома убежавших, и всех отцов, покинувших семью,

их жен, своих мужей не удержавших, всех стариков, влачащих жизнь свою.

Ты пожалеешь всех на этом свете и даже тех, чье бремя — исполать,

почувствуешь, что все мы — Божьи дети, и испытаешь в сердце благодать.

Ты вскинешь к небу в покаянье руки и даже бросишь, просветлённый, пить...

И лишь Офелии почти святые муки не искупить. И Гамлету не быть.

 

 

* * *

Щенка дрожащего собою согреваю,

беспомощного птенчика кормлю,

и песню плачущей девчушке напеваю...

Всю малость беззащитную люблю.

 

Щенок собакой стал и где-то служит,

птенец орлом витает в облаках,

а крошка уже с мальчиками дружит,

и ей теперь неведом детский страх.

 

Собачий лай недобр и устрашает,

орел не подойдет к моей руке,

другой мою девчушку утешает...

Былое тает где-то вдалеке.

 

Опять бреду по хляби и по лужам,

пытаясь разглядеть в грязи у ног

того, кому я снова был бы нужен.

Ты где скулишь, дрожащий мой Щенок?

 1    2    3    4    5    6    7

Стихи — ПрозаКритика, рецензииДраматургияПародииАндрей Глухов и Ко.Маски-шоу

Об авторе. Содержание раздела

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com