Главная городская площадь, как всегда, кишела людьми. Одни спешили, в то время как другие, отдыхая, если это возможно в центре большого города, спокойно прохаживались, медленно и вяло оглядывали достопримечательности. Вероятно, они и не отдыхали вовсе, идя под открытым солнцем жарким летним днем, но, во всяком случае, были уверены в обратном.
В центре площади, тускло сияя, стоял памятник какому-то народному герою. Он провел здесь уже десяток лет и видел не один день, похожий на этот. Вся жизнь для него превратилась в созерцание медленных перемещений людских масс. Однажды его возили на реставрацию. О! Это был для него настоящий праздник. Но больше, казалось, ничего от жизни ждать уже не было. Да и жизнь подходила к концу: памятник собирались сносить.
Поэтому для холодной металлической фигуры, как и для большинства людей, оказалось необычайной, а главное нежданной, новостью, появление в небе НЛО.
Конечно, не все и не сразу поняли суть происходящего. Сначала воздух прорезал дикий свист, а затем показался и сам летательный аппарат, плавно спускавшийся по спирали. Люди задирали головы и, не отрываясь, глядели на черную, постепенно увеличивавшуюся точку в небе. Лишь некоторые из них, случайно отвлекшись, обращали внимание на странную, плавно затягивавшуюся дыру в небе, проделанную кораблем, и черный след, тянувшийся за ним.
НЛО двигалось целеустремленно, хотя, вероятно, это была лишь иллюзия, вызванная большой скоростью. Вскоре, зависнув над площадью, оно издало низкий, протяжный, но мелодичный гудок и с грохотом упало прямо на бронзовую фигуру подзабытого народом героя, проломив асфальт и едва не погребя под собой толпу.
Люди зачарованно глядели на черный силуэт НЛО, не имевший ничего общего ни с летающей тарелкой, ни со всеми человеческими космическими аппаратами. Оно скорее, напоминало подводную лодку, главным образом из-за высоко торчащей наверху рубки, хотя и было ненормально широко и коротко.
Когда в течение получаса ничего не происходило, а зону уже оцепила милиция, не оставляя любопытным шанса подойти к НЛО ближе чем на сотню метров, люди заскучали и принялись разглядывать черные облака, оставшиеся после аппарата, и до сих пор не прошедшие. Общее количество дыма и его цвет мгновенно ассоциировались с аварией, и многие уже выдвигали гипотезу, что космический аппарат пришельцев совершил на земле экстренную посадку. Впрочем, какую бы посадку он не совершил, он был здесь, во всем своем загадочном великолепии.
Вдруг на рубке, откинулся люк и из него наполовину (а может быть и полностью...) вылезло существо, сделав перед этим словно паузу — дав людям внизу угомониться. Оно медленно огляделось, внюхалось, вслушалось и охнуло, всплеснув двумя верхними конечностями, очень напоминавшими руки.
— Вот как! — воскликнуло оно.
Кто-то в толпе закричал приветствие и замахал руками, но никто, включая пришельца, не обратил на это внимания.
— Ох! — ещё раз крикнуло существо и восторженно задрожало.
— Сие есть прелесть! — выдохнуло оно, на, странно знакомом людям языке. — Сие есть истинная красота, — продолжало существо тихо, но его слышали все. — О! Этот чудный резонанс, о, эти сочные децибелы! Какое, чувство! Диво! Прелесть! Да, как звенит, как чувствует, как дышит!.. Мелодия чуда! Мелодия счастья!.. Удивительная акустика!.. И какой музой меня сюда занесло...! Нет, я не злюсь, я восхищаюсь. Здесь все поет, так чисто и так низко! Порой так звонко, но не резко, а плавно, медленно, протяжно... Мелодия земли чиста! И в месте с тем — горька! Но правда, правда: только горечь, бывает так звучна, сочна.
Существо замолчало и надолго замерло, прикрыв глаза ладонью. Люди тоже замерли, а глаза их едва ли были открыты когда-нибудь так широко.
— О! Красота! О, вдохновенье.... Да, я взорву, взорву эту прекрасную планету...! Создам шедевр космического звука. Взорву... нет, я создам прекрасное..., создам шедевр. И пусть она, великая, прекрасная — краса, простит те сотни тон взрывчатки, что истинную красоту творя, быть может — в пыль, быть может — в прах, сотрут зелено-голубой сей шар.... Нет, не могу терпеть, взорву сейчас, пока есть вдохновенье... услышу чудный, мощный звука вал...! Искусство, велико искусство! Оно простит, оно поймет, оно со мной его взорвет...
С этими словами существо скрылось в нутре НЛО, захлопнув за собой люк. От космического корабля отделилась огромная нижняя часть, а сам он взмыл высоко в небо, вскоре исчезнув в его просторах.
У края площади за происходящим наблюдали два молодых человека. Один из них был в черных, солнцезащитных очках, которые, судя по всему, ему больше мешали, чем защищали от солнечных лучей, хотя он продолжал считать, что в них его глаза отдыхают.
— Ты, случайно, не напомнишь мне, что он только что сказал? — спросил тот, что был без очков, кивнув в небо.
— Что-то о красоте, искусстве, взрыве и прощении, — отозвался другой, в очередной раз, снимая запотевшие очки и вновь одевая их. — Мне показалось, он просил прощенья и понимания.
— У кого?
— У искусства и красоты, надо полагать...
— А за что?
— За взрыв, наверное...
— Какой взрыв?
— Кажется, речь шла о взрыве какой-то зелено-голубой планеты.
— А зачем взрывать?
— Ради искусства... Искусство требует жертв, знаешь ли...
Люди, которые, по видимому, были друзьями, немного постояли молча, каждый поглощенный своими раздумьями.
— А что это за планета такая — зелено-голубая? — спросил вдруг тот, что без очков.
— Земля, наверное... — неуверенно произнес другой, и оба друга похолодели.
— Тогда, это — зверство, а не искусство... — только и успел в испуге выкрикнуть человек, прежде чем его, вместе со всей планетой, не стало.
И только памятник неизвестному и глубоко подзабытому теперь не существующим народом герою, сначала смятый брюхом НЛО, а затем разлетевшийся на мельчайшие кусочки, захлебывался впечатлениями, паря в космическом пространстве на месте бывшей планеты Земля.
Несколькими часами ранее у края городской свалки на грязном, вдоль и поперек исписанном листке бумаги, насупившись, сидел мышонок, в дальнейшем, также ставший жертвой чьего-то чуждого и ему и людям, жестокого, но, как и везде — «возвышенного» искусства.
Он уже не рыдал, хотя порой из глаз его выкатывались мелкие слезинки. Его грызло горе, но некому было излить его и накопившуюся обиду. Кроме ворон рядом никого не было, но даже они не обращали на него внимания.
Не знамо как, на помойку занесло местного дятла. Похоже, он заблудился, но не сильно переживал по этому поводу. Завидев в куче мусора понурого мышонка, он спустился и сел рядом с ним.
— В чем проблема? — поинтересовалась птица.
— Да вот: это было мое любимое дерево... — печально молвил зверек, скребя лапкой по бумаге.
— Откуда ты знаешь? — удивился дятел.
— Сам видел. Видел, как рубили, видел, как везли и перерабатывали. Весь цикл производства рядом был. И в магазине рядом сидел, и потом... в доме, а потом сюда пришел... — всхлипывая, отвечал мышонок.
— Да неужто то самое дерево, твое любимое? — не отставал дятел.
— Ну, не мое любимое дерево, так из моей любимой рощи — точно, — раздраженно пискнул грызун.
— А хорошая была роща? — сочувственно спросила птица.
— Прекрасная... и даже лучше. Я в ней полжизни прожил... Пока... — тут зверька захлестнули рыдания.
— М-да. — тоскливо произнес дятел.
Широко расставив крылья, к ним спустилась ворона. Узнав, в чем дело, она вдруг несказанно обрадовала всех, сообщив, что немного грамотна и начала читать наскоро исписанный лист вслух, в то время как остальные звери внимательно слушали.
— О, слово. Слово — набор букв. Но до чего оно прекрасно. И как приятно его слышать, слагать в большие предложенья. Писать им обо всем, о нем, в конце-концов, самом. О, слова красота. О слова высшее искусство! Оно лелеет и гнетет, оно и льстит и оскорбляет! Оно велико.... Писать, писать его — одно прекрасное, что нам дано. И разве можно, хоть бы день, прожить, не замарав и строчки великим словом. Не сказав, о нем иль им, и не поставив после точки. Писать... Призванье... Чудо... Сила, способная направить реки вспять. Нет ничего неподвластного слову. Оно есть высшее творенье людей. Писать о многом, не жалея строчек, писать — стремиться к вышине, к божественности, к чуду к счастью, и направлять других людей...
На этом восторженные слова неизвестного сочинителя обрывались.
— Так все же, о чем здесь? — спросил дятел, не совсем понявший смысл написанного вследствие слабого знания людей.
— Здесь — об искусстве, — сказала ворона.
— Простите мое невежество, но что такое искусство? — переспросил дятел.
— Искусство — это высокое, великое, непостижимое и просто прекрасное.
— Но я не вижу здесь ничего особенного, ничего великого, ничего прекрасного, кроме пустого перевода бумаги, — удивился дятел.
— Это ты не видишь, а для людей здесь — искусство.
— Но по мне, так оно не стоит такого количества дерева, воды и других материалов, используемых при изготовлении бумаги, — раздражаясь, кричал дятел.
— Искусство требует жертв, как говорят сами люди, — печально сказала ворона и улетела.
Дятел тоже не стал больше засиживаться и отправился изливать злобу, на всяческих короедах.
Мышонок ещё долго сидел, не двигаясь и о чем-то напряженно размышляя.
— Это зверство, а не искусство! — злобно буркнул он себе под нос и побежал отыскивать себе новый дом, новое любимое дерево или новую любимую рощу.
