Неровные квадратики солнечного света на пыльном каменном полу постоянно напоминали, что я стою перед решеткой. Высокая, железная, грубо сплавленная, она постоянно маячила перед глазами. Хотелось съежиться, зажмуриться, чтобы не видеть ни её, ни холодных каменных стен, у оснований которых лежал разный мусор: сломанные мечи, щиты, остатки факелов. Но нельзя. Нельзя выглядеть слабым и унылым. Вперед руки, напрячься, гордо глядя вперед, скрипеть зубами. Пугать своим видом. Дрожит нога. Плохо, разумеется. Как надо мной не смеяться, если я сам себе смешон. Глупей, нет ничего, чем пытаться показать то, чего нет, что лишь ощущают некоторые дураки, машущие кулаками в пивных пабах, после нескольких кружек, да дети, отважно бегающие по улицам, а именно — храбрости и решимости. Те, что ревут, там, за оградой, им то чего. Хотят, чтоб я рубил и меня рубили. Им хочется видеть кровь, но чужую. Обезьяны — вернейшее, что можно подобрать. Звериный инстинкт на заячью душу. Похоже, что так — обезьяны.
Я обернулся. Узкая деревянная дверь — черное пятно на белой, бугристой каменной стене. Выбить её, вырваться? Кто остановит меня? Нога опять дрогнула, сделала движение в сторону. Но разум ещё работал. Я остался и глядел на свои пустые руки, лишь у кисти, окованные в блестящий металл. Этот блеск мертвого металла будит во мне теперь звериные чувства. Жаль, никто не знает о давней ржавчине на внутренней стороне оков. Я поднял взгляд на толпу. Люди сидели рядами, ждали и дико кричали. Удивительно, я вижу их, многих их, а они меня не видят. В этом, конечно, не было ничего смешного, но одновременно, это было единственное радостное, доступное мне сейчас. Я вновь сосредоточился на наблюдении за ареной. Там палило солнце, а здесь была тень, не спасавшая между тем от жара: пот крупными каплями постоянно стекал с меня. Ждать, вот так, в одиночестве, жутко.
Послышался резкий выкрик, выделявшийся из равномерного гула толпы. Вслед за этим заскрипели и зазвенели цепи. Решетка поднялась, но я продолжал стоять на месте, словно ожидая приглашения. И оно последовало. Солдаты вошли в помещение, и изредка переглядываясь, двинулись ко мне. Я не сопротивлялся, и ведомый под руки проследовал из своей клетки. В этот момент раздался очередной визг цепей. Из-за решетки напротив вышел мой противник. К нему подбежали ещё двое солдат. Но в этот момент мне пришлось отвернуться: стражники принесли оружие — небольшой кинжал, предательски притягивавший к себе. Выбора не было. Видимо «он» уже сделал его за меня. Я взял оружие и оглянулся. Вооруженный противник, с небольшим мечом и маленьким щитом, живо шагал к центру круглой арены. У него было гораздо больше шансов против меня. Я почувствовал себя униженным и оскорбленным. Но чувствовалось все же, что он не мой обидчик, а такой же, как я — гладиатор, раб.
Мы сошлись совсем близко. Теперь я мог оценить физические качества противника. Он был немного ниже меня, но во всем остальном не уступал. Нет, все же он имел ещё одно достоинство, очень важное — он гораздо больше меня хотел того, что должно было сейчас произойти, он был больше готов к бою. С неприязнью, непонятной мне, юноша, а ведь он был ещё молод, глядел на меня.
Толпа взревела, заглушив криком данный судьями сигнал к бою. Юноша сдвинулся, чуть сгорбился, присел. Я остался недвижим, и лишь сделал небольшой шаг назад. Мне надо было разъяриться: он хочет победить, он ненавидит меня, просто так. Почему теперь я не могу его ненавидеть?! Но все попытки оказались тщетны, я не мог злиться на него. Сквозь спутанные мысли иногда до меня прорывался рев толпы. Похоже они давно уже глядели на меня как на проигравшего, и ни один из них, наверняка, не жалел меня. Один лишь болельщик у меня был — «он». «Он» один желал смерти не моей, а его, пожалуй, больше меня самого.
Противник сделал резкий выпад, но даже не замахнулся — просто пугал, хотел расшевелить бой. Я немного отступил вновь и приподнял клинок. «Он» хотел моей победы. «Он» хотел, чтоб я кинулся на него... как лев...
Даже не пытаясь сопротивляться чужой воле я, щурясь и вопя, кинулся на него. Неприцельный удар согнул его, попав на вовремя подставленный щит. Отшатнувшись от встречной атаки, я прыгнул вновь. Меч юноши полетел с другой стороны, грозя войти прямо поперек меня. Не успев испугаться, действуя почти машинально, я со всех сил оттолкнулся от недружелюбно вязкого песка, и, пролетев довольно далеко, оказался за противником. Оставалось развернуться и сделать... вылить чужую кровь. С отвратным удовольствием я почувствовал долгожданную злость. Резкое движение моей руки и юноша пал. Он не ожидал. Его глаза все ещё горели, но появилось в них что-то новое, заставившее меня на мгновение задержаться. Это был просыпавшийся страх, ужас. Юноша истерически забился, потерял щит. Он дрожал. Судорожно сжимаемый его рукой меч поднялся, но не для того чтобы, став поперек, преградить мне путь к нему. Он инстинктивно пущенный противником полетел в меня, задел по ноге, и глухо упал. Я, дрогнув всем телом, сначала осел, согнулся, не веря в случившееся и все ещё пытаясь встать прямо. Но потом упал, из последних сил швырнул свой кинжал в ответ и не промахнулся. Больше меня вокруг ничего не интересовало, кроме себя самого.
Боль в ноге словно завывала, то усиливаясь, то отпуская. Хотелось сбросить её с себя как наваждение, но по всем законам природы это было невозможно. Краем глаза я видел волнообразно распространявшееся по трибунам движение. Люди, то ли чему-то радовавшиеся, то ли чем-то недовольные, вставали и садились, махали руками. Внезапно откуда-то возникли солдаты. Они подхватили меня, но, послушав команду своего начальника, прозвучавшую откуда-то слева, тут же бросили и убежали назад. Я ещё довольно долго лежал, ворочаясь из стороны в сторону. Постепенно шок прошел, можно было оглядеться.
Юноша лежал передо мной недвижимо. Вокруг нас обоих песок был в крови. Солдаты вновь бежали ко мне. Один из них громко требовал, чтобы я вставал. Пришлось повиноваться. Меня, ковыляющего, отвели к центру. Я ждал, когда все церемонии закончатся, когда военачальники, наконец, разберутся, когда меня уведут с этого жутко палящего солнца. Но не похоже было, что кто-либо собирался это делать. Вот мне принесли новый клинок. Я не мог поверить — меня заставляли сражаться ещё раз?! Это теперь то!
Да, похоже, что так. Послышался уже знакомый грохот цепей. Я проклял его про себя и уставился на нового своего противника. Он должен был просто убить меня. Он просто не мог ничего другого сделать. Это было ещё обидней, чем все остальное. Может быть, судьи гневались на меня. Может быть толпа «обезьян», наблюдавшая за всем произошедшим была недовольна скорой развязкой. И теперь они просто хотели дать выход своему недовольству, убив победителя. Я зверел. Не остыла ещё прежняя ярость. Добавлялась новая обида. Я загорелся. Казалось, ничто уже не сдержит меня, на пути к противнику, но стоило сделать шаг, и это ощущение сразу пропадало от внезапной острой боли.
Вооруженный таким же маленьким кинжалом, соперник встал напротив. Он не горел жаждой смерти, он понимал всю гнусность происходящего, и даже жалел меня. Это несколько остудило и мой пыл.
Между тем явственно послышался сигнал к началу. Противник пошел вокруг меня. Я поворачивался вслед за ним, даже не пытаясь сопротивляться или выполнять какие-то передвижения, маневры. Вдруг нежданная, мимолетная мысль сверкнула во мне: ведь «он» тоже этого хочет. Внезапно я понял, что не судьи и не неизвестные повелители виной происходящему, несмотря на всю их кажущуюся власть. Это «он» решает все, «он» заставляет меня делать то, что противно мне. В этот миг я также понял, что «он» и есть мой главный враг, а не тот несчастный, стоящий передо мной. «Он» сейчас наслаждается зрелищем, предвкушает себе что-то, довольный, равнодушный ко всем, и тем более ко мне. Было заблуждением, считать, что «он» за меня. «Он» не за меня, он ни за кого, ему просто интересно — обезьяне.
Тем временем противник постепенно сужал круги, делая угрожающие жесты кинжалом. Я уже только глазами следил за ним, погруженный в мятежные мысли. Его ровная, сильная спина маячила передо мной.
«Что? Гордая осанка? Сильные руки, грудь?» — вдруг вспыхнула во мне яркая мысль и заставила меня безудержно захохотать.
— Сможешь ли ты доказать мне свою силу? — остепенившись спросил я противника.
Он молча остановился сбоку. Совсем близко. Слушал и, похоже, посмеивался.
— Беги к краю арены, встань на колени и что есть мочи закричи. Кричи все, что хочешь, но долго. Хватит у тебя сил сделать это, сделать то, чего от тебя не ждут и что никому не нужно, и чему все будут не рады, и что вызовет всеобщее недовольство? Сможешь ли ты сделать все это против воли всех?
Теперь на моих устах застыла усмешка. Лицо противника дрогнуло. Он продолжал угрожающе поигрывать клинком, но только чтобы не выказать слабости.
— Ну же. Ведь ты считаешь себя сильным! Докажи.
Он продолжал неумело скрывать стыд. Он был неспособен, выполнить мою просьбу.
— Ты слаб.
С громким криком противник бросился на меня, решив покончить как со мной, так и со своим позором. Но не твердо и не уверенно действовала рука его. Я сделал рывок в сторону. Он промахнулся.
Громкий свист, а потом глухой удар, сопровождали падение моего кинжала, который я швырнул в небо из последних сил. Хромая, падая, я несся к краю арены. «Он» не ждал этого и теперь не был властен надо мной. Не знаю, бежал ли за мной противник. Я рухнул в песок и закричал. Мне хотелось открыть всем правду об их рабстве. Но толпа, толпа этих обезьян, отвратительная толпа, ревела, думая, что в отчаяние я прошу милости. Глупцы. Солдаты, которым будет приказано унести мой труп, не увидят на мертвом лице застывшего страха смерти, к которому привыкли за долгие годы службы.
Я метал песок, бил его, но он оставался неизменным. Я глядел на солнце, слепящее светом. Но и свет остался столь же бел прозрачен и непостижим, сколь был всегда, каждый день, каждый год, каждый век. Я был действительно один, среди врагов. Я один решился сказать «ему» нет и теперь, не смотря на все вокруг, гордился и радовался этому! «Может быть, мне просто нечего терять?» — подумал я.
Экран охватила жуткая судорога. С трудом сменявшееся изображение ужасно искажало мускулистый стан и мокрое лицо человека, бежавшего по песку под вой зрителей, тоже внезапно изменившийся и превратившийся в скрип и скрежет. Бешено застучали пальцы по клавишам. Кто-то выругался. В тот же миг экран погас, а через несколько секунд на нем появилась бесстрастная визуальная оболочка операционной системы, несколько приукрашенная различными утилитами. Быстро забегал курсор мыши по экрану, поминутно останавливаясь над каким-либо значком. Кто-то сказал кому-то, что в следующий раз не надо ставить столь мощную графику, мол, железо слабовато для таких настроек. После этого курсор остановился над ярким изображением ярлыка. Послышались два щелчка, быстро проследовавшие друг за другом. Звук, что-то наподобие микро взрыва, или фальши юного музыканта, взявшего неверную и слишком низкую ноту на трубе, сопровождал появление на экране маленького окошка, с сообщением об ошибке файла «gladiator.exe». Несколько повторных попыток запустить программу не увенчались успехом: все та же ошибка файла «gladiator.exe». «Компьютер бунтует» — пошутил кто-то, даже не подозревая, как близко он был к истине.
