ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владимир ГЕНИН


«Entchen über alles» или Моя жизнь вне искусства

Когда мой друг Мишка, бывалый пианистище, к тому времени уже игравший на сценах всех первоклассных Холлов, начиная с Карнеги и кончая Элизабет, приехал навестить меня в Мюнхен, я со злорадным предвкушением повел его на концерт детей, где среди прочих выступали и мои ученики. Там происходило много забавного. Одна из сидевших на первом ряду девочек — видно, особо тонкая артистическая натура, страдающая от несовершенства чужих ученических интерпретаций, — издавала беспрестанно и довольно громко мерзкое подхихикивание, заглушая им еле теплящийся на сцене звук рояля. Наконец она и сама полезла на сцену. Брякнув тут и сям и выяснив, что, несмотря на стоящие перед ней ноты, совершенно не знает, что играть, она хихикнула в последний раз и под заслуженные аплодисменты скатилась со сцены. Публика умилялась.

Однако наибольшее впечатление на неокрепшую душу русского музыканта произвела совсем другая концертантка — та, что бодро оттарабанила детскую бирюльку Шумана, но какую-то невозможно кастрированную. «Что это было? — с непритворным омерзением спросил друг.— Это был действительно он, Шуман?» «Шуман, Мишенька, Шуман! — успокоил я его. — Только в облегченной обработке». Он вскипел: «Что? Облегченная обработка детской пьесы?» Я попросил его взять себя в руки и постарался, как мог, объяснить, что мы находимся в сердце Европы, в стране многовековых музыкальных традиций, что негоже со своим уставом в чужой монастырь и что, в конце концов, Шуман — немец, и они с ним пусть что хотят, то и делают. Он ничего не ответил, только тихо покачивался взад-вперед, обхватив голову руками, и я пожалел, что не предупредил его заранее.

 

В России у меня сразу начинались судороги, когда какой-нибудь ребенок подбирался к инструменту и начинал бренчать «Собачий вальс». Это все потому, что, не имеющий широкого европейского образования, я упустил знакомство со «Всеми моими уточками» («Alle meine Entchen», как здесь принято выражаться). Что касается «Собачьего вальса», то он популярен и среди немецких детей, правда называется он тут «блошиным» (чувствуете метафизическую связь? — то ли блохи танцуют непосредственно на собаке, то ли собака, кусаемая на три четверти, кружится от сознания своего полного бессилия, то ли танец происходит в едином порыве на всех уровнях: блохи кружатся на собаке, собака на земле, Земля же — в просторах бесконечного космоса...) Как бы там ни было, этот собаче-блошиный Вальс — просто трансцендентный этюд Листа по сравнению с «Уточками», которые успешно и без всякого усилия могли бы быть исполнены одним пальцем отдельно взятой руки или ноги, причем даже левой задней. Эта штука не только посильнее Вальса (во всяком случае, если судить по моим судорогам), но это практически то единственное, что могут сыграть здешние дети после нескольких лет обучения музыке. Приверженность немцев этой незамысловатой мелодии поистине безгранична: «Уточки» вполне могли бы претендовать на роль немецкого национального гимна «Entchen, Entchen über alles»...

После нескольких лет, проведенных в таком цветнике искусств, я думал, меня уже ничем не удивишь. Как жестоко я ошибался! Однажды, застигнутый врасплох немецкой преподавательницей со стажем, но без опыта, я принужден был согласиться проконсультировать ее. Она пришла с кипой различных «Школ» современных немецких полукомпозиторов-полупедагогов (причем обе половины худшие), решив продемонстрировать, чем она годами из урока в урок развлекает своих ученичков. Открыв ноты наугад и сыграв на белых клавишах пару терций, потом другую пару, а потом снова первую, она победно взглянула на меня, словно говоря: «ну, каково?», словно приглашая разделить совместную трапезу на пиршестве музыкантов-гурманов. Прочтя в моем взгляде легкое недоумение, она ткнула пальцем в название этого оригинального произведения («Жаба») и комментарий к нему. Не дожидаясь, когда я его прочту, эта полная немолодая женщина с двумя высшими образованиями и свежеиспеченным докторским званием, сгорая от радостного нетерпения, вскочила со стула, доковыляла до середины класса и, присев на корточки, стала тяжело подпрыгивать, подкидывая свое массивное седалище. «Вот так, вот так! Сначала попрыгать с учеником вот так, а потом играть!»

Видимо, неправильно истолковав мое молчание, она решила продемонстрировать и следующую пьесу того же сборника, и, запыхавшись, побежала обратно к инструменту. Сначала ученик играет просто «до-ре-ми-фа-соль-ля». Потом он снова начинает с ноты «до», но доходит уже до «си», понятно?! А потом играет всю гамму — от «до» до «до», представляете? Я представил. Ага. Вот оно что! И как же все это должно называться? Неужто снова что-то из жизни рептилий? Не тут-то было! Теперь это было «Стояние на голове»... Признаюсь, моей фантазии явно не хватало на то, чтобы вообразить, в чем соль этой новой рафинированной шутки. Тогда, с видом снисходительного превосходства, бывшая Жаба бухнулась головой об пол около стенки, но не обернулась царевной, а попробовала закинуть наверх свои ножищи. Рухнув всей тяжестью на пол, она попыталась еще раз — и снова рухнула. Я вскочил, движимый желанием помочь этой явно повредившейся в уме женщине. Но она, оттолкнув меня, наконец-то обрела внутреннее равновесие, застыла на пару секунд, а затем бесформенной грудой снова обрушилась на пол, глухо задрожавший от ужаса. Струны рояля тоже недобро отозвались глухим рыком. И тут меня озарило! Эти две несостоявшиеся гаммы — это же как бы тонкая иллюстрация несостоявшихся стояний на голове!..

Заметив, что я наконец-то прозрел, моя коллега смотрела на меня со счастливой улыбкой сквозь слезы, как на выздоровевшего после тяжелой болезни.

А я... Я понял, что ей уже вряд ли можно чем-нибудь помочь.

Мюнхен, январь 2004

 

P.S. Ежели кто не верит, что это действительно произошло — не удивительно, я б и сам ни за что не поверил. Дама эта вскоре покинула наше заведение — не без моей помощи. Услышав, как играют ее ученики после шести лет занятий, я заявил, что на ее месте повесился бы уже через пару лет, если бы хоть один ученик остался на таком уровне.

Недавно я позвонил ей и попросил прислать те самые композиции, которые так поразили меня своей силой и свежестью. Она несказанно обрадовалась звонку и тому, что я все-таки дозрел до признания ее метода. Еще через пару дней я получил копии этой педагогической жемчужины. Теперь свидетельство подлинности этого невероятного эпизода у меня всегда под рукой: Edna-Mae Burnam «A DOZEN A DAY» Pre-Practice Technical Exercises for the piano, Book one, IPM England.

Короткие встречи

Таинственные чужие души, каждая со своим вывихом... Странные и нелепые, такие встречи могут произойти, пожалуй, только в Москве.

Но истины ради: было много встреч и бесед совсем иного толка — с людьми, подчас незамысловатыми и не слишком образованными, но в своих жутких безвыходных обстоятельствах, в страдании, нищете, болезни детей или родителей, в одиночестве и измене друзей, — сохраняющими такую чистоту, стойкость и верность самим себе — до последней невозможности — что, сравнивая со своей сонной сытостью: боже, какие силы людям даны!.. Увы, подробностей — не помню... Видимо, защитная реакция: так проще...

Поэтому и описываю те, нелепые, что с вывихом...

* * *

...Поздняя ночь. На безлюдном Старом Арбате, где еще два часа назад все кипело и бурлило, замечаю впереди спортивного парня лет восемнадцати в ветровке, джинсах и кедах, надвигающегося на меня развинченной походкой. Я вижу, как шевелятся его губы, что-то беспрерывно бормоча. Он пружинисто проходит мимо меня. На всякий случай я испытываю облегчение. И в это мгновение слышу, что он там бормочет: «Сейчас дать бы кому-нибудь в морду, воще был бы счастлив!..»

Внутренне замирая, невольно думаю: вот же он я, за чем же дело стало? И осторожно, не делая лишних движений, уношу себя с глаз долой...

* * *

...Вечереет. На улице оживленная сутолока. Я вылезаю из такси и направляюсь к подземному переходу. Мне преграждает путь человек средних лет и, понижая голос, спрашивает, неужто я и в самом деле хочу переправиться на другую сторону улицы. В недоумении киваю. «Идите молча за мной. Я вас переведу». Становится интересно! Спускаемся в переход. Обычно забитый людьми, он производит непривычно пустынное впечатление, лишь группа из пяти-шести парней подпирает стену, тихо о чем-то переговариваясь. «Идите спокойнее. И не смотрите в их сторону». Иду. Вот-вот загадка в высшей степени странного поведения моего провожатого разъяснится! Тут он приводит меня к лестнице наверх — «вам сюда?» — и коротко бросает: «ну всё, значит, довёл», после чего стремительно исчезает в обратном направлении...

Странный род недуга! Или он из посвященных? Гадаю до сих пор...

* * *

Утешая незнакомых плачущих девушек, узнаешь тоже немало любопытного. ...Причину слезоточивости было и в этот раз угадать нетрудно: ссора с «любимым». Ей восемнадцать, и, немного успокоившись, она начинает без разбору болтать и выкладывать, что он замечательный, что ему за тридцать, оружия до зубов, зубы золотые, а деньги пачками разбрасывает. Кто по профессии? — судя по всему, профессией это вряд ли можно назвать, скорее уж призванием. Ее действительно не интересует, чем занимается избранничек? — ну ни капельки. Так он же бандит! — ей-то какое дело: главное, что ласковый. Даже если он этими ласкающими ее руками только что кого-то задушил или распилил? Что тогда?

Ах, какая неуклюжая провокация! И молниеносный ответный удар: «Что тогда? Да ничего! Он перед этим всегда руки моет».

Святая простота и Пилат... Идеальная парочка!

* * *

Находить общий язык с пропойцами легко и приятно. Нет у них ни постоянной внутренней цензуры, ни беспокойства о том, что можно говорить, а что нельзя, как они выглядят и что о них подумают. А сам ты так фальшив и циничен.

Уж не этого ли контраста я ищу?

И говорю себе: это могла быть и твоя жизнь. «И я бы мог...»

 

Первая такая беседа на моей памяти состоялась давным-давно, теплой южной ночью в Крыму — куря папиросу за папиросой, неспешно рассказывал нам, троим друзьям, свою длинную и почти неправдоподобную историю сухонький старик, как он еще до войны наткнулся на клад, но не забрал, ушел воевать, а уж после войны сболтнул кому-то. Те решили все заграбастать, донесли на него, да и затолкали в психушку. Может, клад ему и пригрезился, но о вынесенных им пытках тамошних мастеров заплечных дел от медицины он вычитал явно не у Гоголя и Достоевского.

Мы сочувственно поддакивали, малодушно лелея спасительную для нашей совести мысль, что всё-таки это, может, еще и неправда...

 

Несколько таких встреч конца двадцатого века мне удалось снять видеокамерой.

Вообще-то, устраивать в Москве съемки людей на улице, особенно ближе к ночи, не совсем безопасно — народ попадается разный, но все больше нервный.

Преодолеть свою тягу к подобному, хоть и умеренному, но риску я не могу: сказывается мое безоблачное детство пухленького мальчика, занимавшегося одной лишь музыкой и заботливо огражденного от любого риска — получить психическую или физическую травму в детском саду, пионерском лагере или школьном походе...

Рано или поздно, маятник всё же приходит в движение.

 

Сначала идут сплошь кадры, полные веселого абсурда: в стране очередной кризис, все в лихорадочно-приподнятом настроении, опьяненные радостным, будоражащим кровь предчувствием чего-то ужасного: снова нечего терять, на душе легко, обманутый правительством народ может в который раз расслабиться и получить удовольствие, а так же запировать на просторе, горланя гимны Чуме на слова С. Михалкова.

Вот какой-то хмырь: приладил гриф к чему-то вроде здоровенной деревянной совковой лопаты и распевает на потеху многочисленных ротозеев. Нехитрая блатная песенка собственного производства — О Переполненном Мочевом Пузыре — безусловный арбатский хит. Графоманствует с упоением и размахом, в стиле капитана Лебядкина. «Пусть лучше лопнет совесть, чем мочевой пузырь...» — бренчит он с обезьяньими ужимками на этой самодельной совковой гитаре, вызывая взрывы смеха у жаждущей зрелищ публики и ощущение нереальной абсурдной жути у меня...

Тут же рядом, у театра Вахтангова, солидные взрослые люди самозабвенно играют в «ручеек», а бывшие студенты-актеры Щукинки «травят» похабные анекдоты — начинали они когда-то очень скромно и смешно, а теперь полностью деградировали и вошли во вкус, стали местной элитой, и моя милиция их бережет. Снимать они мне запрещают и ласково требуют триста зеленых «за эксклюзив» Несколько ошарашенный, я возражаю, что снимаю всего лишь для друзей. «А давайте ваши друзья обломаются, а?» — так же ласково отвечают они...

Вот самозабвенно, с прикрытыми глазами, безо всякой надежду на внимание прохожих, женщина с одухотворенным лицом монашки поет: «пусть будет теплою стена и мягкою скамейка, двери закрытой грош цена, замку цена копейка». Лежащая перед ней на земле сумка почти пуста, лишь на дне какая-то мелочь...

 

У кинотеатра Художественный — совсем еще не старая, видимо, когда-то привлекательная женщина, без нескольких передних зубов, в грязном рваном пальто и таких же отысканных на помойке сапогах, голос с пьяным надрывом... Спрашивает сигаретку. Тут же, почуяв легкую добычу, налетают другие бомжи и просто веселые люди...

Просит не снимать ее лицо. Бывший врач-дефектолог. Квартиру потеряла — финансовая пирамида, махинации, суды... Сын у нее «красавец»... Где он? почему предал? Бормочет что-то о проклятых генах...

«Можно, я расскажу правду? Вы знаете, что со мной было!.. Мы выпили водки, а там был, по-видимому, скипидар. А я пить не умею, понимаете? Я вообще не пьяница. Я немного выпила, а мне стало плохо. Что-то с давлением. Они все ушли и меня бросили, а я вышла и упала... Упала, понимаете? Так стыдно, я в таком виде...»

Мне становится совсем хреново. Чертов папарацци! В душу с сапогами залез, приколол к моей печальной коллекции еще один редкий экземпляр...

Но останавливаться поздно, да и она не против, надеясь хоть чем-то разжиться.

 

...До восемнадцати жила где-то в глубинке на Волге. «Я все умею. Я умею капать землю. Я могу носить коромысло. Знаете, что такое коромысло? Мама моя всегда говорила: несешь коромысло — иди прямо, красиво, широко расправляй плечи... И я иду, широко расправляя плечи...»

Всё время срывается на высокопарный стиль.

«А искусство жить-то не всем дано... Но главное — я человеком осталась, душа кристально чистая. Я иду по жизни чистыми ногами. Вы знаете, я интеллигентный человек... Я леди! А это — бомжи. Мне просто интересна их психология: откуда берется доброта? Они все люди, в общем-то, добрые...»

Все путает местами, говорит: «женщину спасет только Россия», «голова гниет с селедки»...

И тут же импровизирует длинное напыщенное стихотворение в стиле поэта-трибуна — гимн российской женщине. И даже Роден в нем почему-то фигурирует...

 

«Моя знакомая — главврач, она говорит: пойдешь вместо меня проверять детские учреждения. Ха! Как я могу пойти? Смотрите, в каком я виде. Нет, они никогда меня не увидят в таком виде! Они с ума сойдут...»

«Я раньше проверяла детдома. Приезжаю — мальчуган стоит, весь сопливый, грязный. Спрашиваю — ты ел что-нибудь? Не-а, отвечает. У меня душа так вся и перевернулась. Беру такси — деньги у меня были — привезла клубнички, ягод, накормила. Сидел у меня на коленях и кушал, кушал, кушал, а потом говорит: знаешь, мамуля, а меня в бассейне топили... Кто топил? За что? Воспитатели. А за что — не знаю...» Потребовала все документы на мальчика, быстро все провернула... Усыновила? И уж не тот ли это «красавец»?..

 

А потом подходит к нам еще одна женщина, помоложе, с чудным светлым лицом, в стеганке и валенках. Просит какую-то мелочь.

Моя первая знакомая внезапно ощетинивается:

— Нет у нас ничего! Ему на всех не хватит, он все на меня потратил!

Оказалась, вторая — тоже бывший врач, жертва других врачей...

— Я не жилец на этом свете, у меня все вырезали — непонятно, как я вообще живу. Знаете, что такое внутренние органы? У меня, почитай, вообще никаких не осталось...

— Ха! Конечно, не осталось — одна водка! Кончай тут театр устраивать. Я сама врач, так что гуляй! Органов у нее нет... Тебе дали пять копеек — вали!..

— Ха! Конечно, не осталось — одна водка! Кончай тут театр устраивать. Я сама врач, так что гуляй! Органов у нее нет... Тебе дали пять копеек — вали!..

Больше я снимать не стал и быстро распрощался.

Через несколько дней мне довелось увидеть ее еще раз, валяющейся в подъезде арбатского дома, — такую грязную, оборванную, страшную при свете дня... Она взглянула на меня мутными глазами, но не узнала. Я отвернулся. Потом осторожно переступил через нее и пошел прочь.

Москва 1999 — 2004

Мюнхен, февраль 2004

Умереть, не увидев Лондона

Самолет приземлился с большим опозданием.

Всю дорогу его страшно трясло и сносило встречным ветром обратно к Германии — то ли моя приемная родина цеплялась за меня мертвой хваткой, то ли Англия противилась незваному гостю. А тут еще одному маленькому вертлявому пограничнику пришло на всякий случай в голову снять с меня отпечатки пальцев. Томительную процедуру совершали в подсобной ночлежке где-то в самом чреве аэропорта. Я начинал волноваться: терпение у дожидающегося меня таксиста давно уже могло лопнуть. Но он оказался на своем посту и весьма невозмутим — интеллигентного вида англичанин средних лет, чем-то похожий на Иосифа Бродского. Мягко, но решительно отклонил он традиционную попытку гостя забраться справа на его водительское место.

Мы тронулись в путь. Начались бесконечные развязки аэропортовских дорог, там и сям перекрытых и ремонтируемых.

Впереди нас две полосы сливались в одну. И тут я с тревогой стал замечать, что идущий на полкорпуса сзади огромный грузовик, постоянно ускоряясь, заходит слева от нас. Онемев отчасти от ощущения нереальности происходящего, отчасти от отсутствия подходящих к случаю английских слов, я смотрел, как расстояние между машинами становится все ỳже и ỳже. Наконец, что-то заскрежетало, хряснуло, и мой англичанин рванул машину вправо, уводя ее на ремонтирующуюся полосу, и резко остановил. Грузовик пронесся мимо, развязно вихляя бесстыдным задом. Англичанин выбрался наружу с фонариком и, чертыхаясь, озабоченно осматривал бок своей верной Шкоды.

На свихнутой шее безжизненно болталось зеркальце.

«It’s crazy... crazy! — твердил таксист, — I cannot believe it!»

Влезая обратно в машину, мрачно бросил мне: «Welcome to England!», и завел мотор. Я сочувственно и в то же время многозначительно хмыкнул.

По живописным деревенским дорогам мы уже подъезжали к цели моего путешествия, когда англичанин снова резко затормозил, и перед нами одна за другой неспешно проехали две легковушки.

«Странно! Они нас не пропустили. И даже не заметили! — сказал он, не трогаясь с места. — Мы что, стали невидимыми?»

Потом помолчал, размышляя.

«Может быть, мы все же столкнулись с тем грузовиком...»

Вздохнув, прибавил: «Неужто мне и в Вечности суждено быть таксистом!?» — и яростно вдавил педаль акселератора.

«Отец»

«Весенний дебют 2005». Е-сборник в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1200 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

«Как я умножал скорбь». «Российская подорожная». Эссе. Арх. файл в формате Word, размер 52 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

http://pianovoz.ru/ квартирный переезд и перевозка пианино.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com