Короткие встречи
Таинственные чужие души, каждая со своим вывихом... Странные и нелепые, такие встречи могут произойти, пожалуй, только в Москве.
Но истины ради: было много встреч и бесед совсем иного толка — с людьми, подчас незамысловатыми и не слишком образованными, но в своих жутких безвыходных обстоятельствах, в страдании, нищете, болезни детей или родителей, в одиночестве и измене друзей, — сохраняющими такую чистоту, стойкость и верность самим себе — до последней невозможности — что, сравнивая со своей сонной сытостью: боже, какие силы людям даны!.. Увы, подробностей — не помню... Видимо, защитная реакция: так проще...
Поэтому и описываю те, нелепые, что с вывихом...
* * *
...Поздняя ночь. На безлюдном Старом Арбате, где еще два часа назад все кипело и бурлило, замечаю впереди спортивного парня лет восемнадцати в ветровке, джинсах и кедах, надвигающегося на меня развинченной походкой. Я вижу, как шевелятся его губы, что-то беспрерывно бормоча. Он пружинисто проходит мимо меня. На всякий случай я испытываю облегчение. И в это мгновение слышу, что он там бормочет: «Сейчас дать бы кому-нибудь в морду, воще был бы счастлив!..»
Внутренне замирая, невольно думаю: вот же он я, за чем же дело стало? И осторожно, не делая лишних движений, уношу себя с глаз долой...
* * *
...Вечереет. На улице оживленная сутолока. Я вылезаю из такси и направляюсь к подземному переходу. Мне преграждает путь человек средних лет и, понижая голос, спрашивает, неужто я и в самом деле хочу переправиться на другую сторону улицы. В недоумении киваю. «Идите молча за мной. Я вас переведу». Становится интересно! Спускаемся в переход. Обычно забитый людьми, он производит непривычно пустынное впечатление, лишь группа из пяти-шести парней подпирает стену, тихо о чем-то переговариваясь. «Идите спокойнее. И не смотрите в их сторону». Иду. Вот-вот загадка в высшей степени странного поведения моего провожатого разъяснится! Тут он приводит меня к лестнице наверх — «вам сюда?» — и коротко бросает: «ну всё, значит, довёл», после чего стремительно исчезает в обратном направлении...
Странный род недуга! Или он из посвященных? Гадаю до сих пор...
* * *
Утешая незнакомых плачущих девушек, узнаешь тоже немало любопытного. ...Причину слезоточивости было и в этот раз угадать нетрудно: ссора с «любимым». Ей восемнадцать, и, немного успокоившись, она начинает без разбору болтать и выкладывать, что он замечательный, что ему за тридцать, оружия до зубов, зубы золотые, а деньги пачками разбрасывает. Кто по профессии? — судя по всему, профессией это вряд ли можно назвать, скорее уж призванием. Ее действительно не интересует, чем занимается избранничек? — ну ни капельки. Так он же бандит! — ей-то какое дело: главное, что ласковый. Даже если он этими ласкающими ее руками только что кого-то задушил или распилил? Что тогда?
Ах, какая неуклюжая провокация! И молниеносный ответный удар: «Что тогда? Да ничего! Он перед этим всегда руки моет».
Святая простота и Пилат... Идеальная парочка!
* * *
Находить общий язык с пропойцами легко и приятно. Нет у них ни постоянной внутренней цензуры, ни беспокойства о том, что можно говорить, а что нельзя, как они выглядят и что о них подумают. А сам ты так фальшив и циничен.
Уж не этого ли контраста я ищу?
И говорю себе: это могла быть и твоя жизнь. «И я бы мог...»
Первая такая беседа на моей памяти состоялась давным-давно, теплой южной ночью в Крыму — куря папиросу за папиросой, неспешно рассказывал нам, троим друзьям, свою длинную и почти неправдоподобную историю сухонький старик, как он еще до войны наткнулся на клад, но не забрал, ушел воевать, а уж после войны сболтнул кому-то. Те решили все заграбастать, донесли на него, да и затолкали в психушку. Может, клад ему и пригрезился, но о вынесенных им пытках тамошних мастеров заплечных дел от медицины он вычитал явно не у Гоголя и Достоевского.
Мы сочувственно поддакивали, малодушно лелея спасительную для нашей совести мысль, что всё-таки это, может, еще и неправда...
Несколько таких встреч конца двадцатого века мне удалось снять видеокамерой.
Вообще-то, устраивать в Москве съемки людей на улице, особенно ближе к ночи, не совсем безопасно — народ попадается разный, но все больше нервный.
Преодолеть свою тягу к подобному, хоть и умеренному, но риску я не могу: сказывается мое безоблачное детство пухленького мальчика, занимавшегося одной лишь музыкой и заботливо огражденного от любого риска — получить психическую или физическую травму в детском саду, пионерском лагере или школьном походе...
Рано или поздно, маятник всё же приходит в движение.
Сначала идут сплошь кадры, полные веселого абсурда: в стране очередной кризис, все в лихорадочно-приподнятом настроении, опьяненные радостным, будоражащим кровь предчувствием чего-то ужасного: снова нечего терять, на душе легко, обманутый правительством народ может в который раз расслабиться и получить удовольствие, а так же запировать на просторе, горланя гимны Чуме на слова С. Михалкова.
Вот какой-то хмырь: приладил гриф к чему-то вроде здоровенной деревянной совковой лопаты и распевает на потеху многочисленных ротозеев. Нехитрая блатная песенка собственного производства — О Переполненном Мочевом Пузыре — безусловный арбатский хит. Графоманствует с упоением и размахом, в стиле капитана Лебядкина. «Пусть лучше лопнет совесть, чем мочевой пузырь...» — бренчит он с обезьяньими ужимками на этой самодельной совковой гитаре, вызывая взрывы смеха у жаждущей зрелищ публики и ощущение нереальной абсурдной жути у меня...
Тут же рядом, у театра Вахтангова, солидные взрослые люди самозабвенно играют в «ручеек», а бывшие студенты-актеры Щукинки «травят» похабные анекдоты — начинали они когда-то очень скромно и смешно, а теперь полностью деградировали и вошли во вкус, стали местной элитой, и моя милиция их бережет. Снимать они мне запрещают и ласково требуют триста зеленых «за эксклюзив» Несколько ошарашенный, я возражаю, что снимаю всего лишь для друзей. «А давайте ваши друзья обломаются, а?» — так же ласково отвечают они...
Вот самозабвенно, с прикрытыми глазами, безо всякой надежду на внимание прохожих, женщина с одухотворенным лицом монашки поет: «пусть будет теплою стена и мягкою скамейка, двери закрытой грош цена, замку цена копейка». Лежащая перед ней на земле сумка почти пуста, лишь на дне какая-то мелочь...
У кинотеатра Художественный — совсем еще не старая, видимо, когда-то привлекательная женщина, без нескольких передних зубов, в грязном рваном пальто и таких же отысканных на помойке сапогах, голос с пьяным надрывом... Спрашивает сигаретку. Тут же, почуяв легкую добычу, налетают другие бомжи и просто веселые люди...
Просит не снимать ее лицо. Бывший врач-дефектолог. Квартиру потеряла — финансовая пирамида, махинации, суды... Сын у нее «красавец»... Где он? почему предал? Бормочет что-то о проклятых генах...
«Можно, я расскажу правду? Вы знаете, что со мной было!.. Мы выпили водки, а там был, по-видимому, скипидар. А я пить не умею, понимаете? Я вообще не пьяница. Я немного выпила, а мне стало плохо. Что-то с давлением. Они все ушли и меня бросили, а я вышла и упала... Упала, понимаете? Так стыдно, я в таком виде...»
Мне становится совсем хреново. Чертов папарацци! В душу с сапогами залез, приколол к моей печальной коллекции еще один редкий экземпляр...
Но останавливаться поздно, да и она не против, надеясь хоть чем-то разжиться.
...До восемнадцати жила где-то в глубинке на Волге. «Я все умею. Я умею капать землю. Я могу носить коромысло. Знаете, что такое коромысло? Мама моя всегда говорила: несешь коромысло — иди прямо, красиво, широко расправляй плечи... И я иду, широко расправляя плечи...»
Всё время срывается на высокопарный стиль.
«А искусство жить-то не всем дано... Но главное — я человеком осталась, душа кристально чистая. Я иду по жизни чистыми ногами. Вы знаете, я интеллигентный человек... Я леди! А это — бомжи. Мне просто интересна их психология: откуда берется доброта? Они все люди, в общем-то, добрые...»
Все путает местами, говорит: «женщину спасет только Россия», «голова гниет с селедки»...
И тут же импровизирует длинное напыщенное стихотворение в стиле поэта-трибуна — гимн российской женщине. И даже Роден в нем почему-то фигурирует...
«Моя знакомая — главврач, она говорит: пойдешь вместо меня проверять детские учреждения. Ха! Как я могу пойти? Смотрите, в каком я виде. Нет, они никогда меня не увидят в таком виде! Они с ума сойдут...»
«Я раньше проверяла детдома. Приезжаю — мальчуган стоит, весь сопливый, грязный. Спрашиваю — ты ел что-нибудь? Не-а, отвечает. У меня душа так вся и перевернулась. Беру такси — деньги у меня были — привезла клубнички, ягод, накормила. Сидел у меня на коленях и кушал, кушал, кушал, а потом говорит: знаешь, мамуля, а меня в бассейне топили... Кто топил? За что? Воспитатели. А за что — не знаю...» Потребовала все документы на мальчика, быстро все провернула... Усыновила? И уж не тот ли это «красавец»?..
А потом подходит к нам еще одна женщина, помоложе, с чудным светлым лицом, в стеганке и валенках. Просит какую-то мелочь.
Моя первая знакомая внезапно ощетинивается:
— Нет у нас ничего! Ему на всех не хватит, он все на меня потратил!
Оказалась, вторая — тоже бывший врач, жертва других врачей...
— Я не жилец на этом свете, у меня все вырезали — непонятно, как я вообще живу. Знаете, что такое внутренние органы? У меня, почитай, вообще никаких не осталось...
— Ха! Конечно, не осталось — одна водка! Кончай тут театр устраивать. Я сама врач, так что гуляй! Органов у нее нет... Тебе дали пять копеек — вали!..
— Ха! Конечно, не осталось — одна водка! Кончай тут театр устраивать. Я сама врач, так что гуляй! Органов у нее нет... Тебе дали пять копеек — вали!..
Больше я снимать не стал и быстро распрощался.
Через несколько дней мне довелось увидеть ее еще раз, валяющейся в подъезде арбатского дома, — такую грязную, оборванную, страшную при свете дня... Она взглянула на меня мутными глазами, но не узнала. Я отвернулся. Потом осторожно переступил через нее и пошел прочь.
Москва 1999 — 2004
Мюнхен, февраль 2004
