ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Анна ГАЛАНИНА


 

«Минчанка. Закончила энергетический факультет Белорусского политехнического института. Живу и работаю в Москве. Первые стихи пришли в 2009 году. Публиковалась в журналах: «Нёман», «Южное сияние», «Поляна», «Обложка», «Белый мамонт», «Русский переплёт», «Гостиная». Автор книги стихов «Вдоль занавески» серии «Библиотечка поэта» СП Москвы. Член Южнорусского СП.»

 

 

* * *

В тот вечер — вы это помните? —

трамваи звонили весело.

Я окна в случайной комнате —

узорные — занавесила.

Боялась. Вы это знаете?

Смеялась — вы это видели.

А в окна снежинки-наледи

нам хлопали, словно зрители.

И я вам шептала нежное,

лукавое и бесстыжее.

Тот вечер теперь, конечно, я

не помню — вы это слышали?

 

 

* * *

Мы из разной выделки кожи

одного и того же зверя.

У тебя по ночам тоже

ноют раны, когда двери —

сквозняком? А когда светит

ясной ночью луна — грустно...

А ещё я люблю ветер

на предгорьях — он там вкусный.

И мне нравится день ясный —

за грозою. И шум леса —

я туда прихожу часто

соловьиную ждать мессу.

Я конечно, люблю лето

и по-детски ему рада...

Ты скажи — может, там, где ты,

это — так же тебе надо?

(2010)

 

 

* * *

Не спасает, что окна — настежь,

и одежда, что снята наспех.

Ты — король очень нужной масти,

и впадающий в Волгу — Каспий.

Я, конечно, с тобою шулер,

и мой козырь — немного плоти,

но играю ли, ворожу ли, —

для меня ты — последний плотик

с корабля, что идёт на рифы...

Мы, возможно, с тобой утонем...

Но выводят секретным грифом:

— К чёрту помощь! —

мои ладони.

 

 

* * *

Я правее всех неправых

и левее королев.

Во дворе такие травы,

что топор, оторопев,

отсекает без отскока

изголовья для голов,

чтобы думалось высоко —

по осоке, напролом.

А любимым безголовым

вырубает, дуралей,

из болваночки еловой

твердолобых королей.

 

 

* * *

Отмела, что не сбылось,

то, что было — отменила,

а что будет, поделила

на «потом» и на «авось».

 

И осталась при своих —

старый дом, комод не новый,

дверь на улицу с подковой,

стол кухонный на двоих.

 

На удачу жгла свечу,

на беду — все свечи в доме.

Прогнала заботы, кроме

тех, что были по плечу.

 

Не ждала стакан воды,

как лекарство и награду.

Что любила, было рядом —

дети, звёзды, снегопады,

внуки, ладушки-лады.

 

 

* * *

Дом закрыт на два ключа

в три неполных оборота —

не откроешь сгоряча.

Позвонив, услышишь: «Кто там?»,

и ответишь: «Кто-нибудь».

Это славное начало

для того, кто держит путь

до порога от причала.

Я открою, может быть:

расставанье — повод веский.

Дождь начнёт морзянку бить

по окну с весёлым треском,

транспарантик теребя,

где вождём хранимы даты:

от нежданного тебя

до забытого когда-то

два сезона в три дождя,

пара линий на ладони

и от прежнего вождя

гвоздь, забитый в подоконник.

 

 

* * *

Гасится звук в полумраке вагонном,

что-то прослушали, где-то проехали.

Сонно раскачиваясь на перегонах,

мысли чужие несутся помехами.

 

Что-то подумали или сказали,

побоку — вещее, мимо — насущное.

Всё утрамбуется на Тривокзальной,

и поменяются вещи с несущими.

 

Двери закроются... Мысли и тени,

в окнах мелькая, пойдут по обочине

чёрных тоннелей, где вечная темень —

чтобы яснее былое и прочее

 

 

* * *

Мир насквозь горизонтален...

Рассекая параллели,

бродят люди и зонтами

небо крутят еле-еле.

 

Вдоль дождей перетекают

разлохмаченные тучи

и стирают вертикали

на худой, неясный случай.

 

Куполов не видно, шпилей...

Вместо них — домов огрызки,

словно землю прицепили

к тучам намертво и низко.

 

Мир исчез, остались мели,

город сжался без окраин

и притих... Берётся пеленг:

лужи — небо — вертикали...

 

 

* * *

У дальней дороги короткие ноги,

идёт себе, тянется мало-помалу...

На каждом шагу подбивает итоги,

на всех виражах отметает усталых.

Скользят переправы, бегут перекрёстки,

проносятся встречные мимо попутных...

Дорога домой — невысокого роста,

из дома — становится выше как будто.

И только к себе — до того неказиста,

что к ней указатель увидишь едва ли,

а если пропустишь — вернёшься не быстро

из всех тупиковых чужих магистралей.

Дорога к себе — ни следов, ни отметин...

Здесь нет посторонних и ближнему рады,

но нет никого, кто сумел бы заметить,

что ты всё идёшь — подниматься и падать.

 

 

* * *

Как будто путь в никуда намечен,

все разговоры ведут назад.

Ребёнок смотрит по-человечьи,

прищурив сумрачные глаза,

как заунывно скрипит старуха

о славном прошлом, и всё — про смерть...

Ребёнок слушает, но в пол-уха.

Вперёдсмотрящий. Устал смотреть.

Вздыхает, словно бы понарошку,

и засыпает, слюнявя рот.

Старуха держит его ладошку

и песни жалобные поёт

про комсомольцев, косые чёлки...

А внуку снится про старину —

старуха едет на сером волке

весь мир готовить под целину.

 

 

* * *

Бог с тобой, побойся Бога —

так не любят, очертя...

До безумия немного

и вовсю — назло смертям.

Так не ждут и не голубят.

На рассвете, словно в бой,

телефона грозный бубен

не пугает. Бог с тобой,

так нельзя и не бывает —

не теряют поезда.

Свет последнего трамвая —

путеводная звезда.

Расстояний километры

так не рвут. Помилуй Бог,

так нельзя ломать запреты,

как на краешке дорог.

 

 

* * *

Рассвет запнулся на восходе

о дождь, пришедший на закате,

и можно плакать о погоде

и о себе немного, кстати.

И задыхаться от обиды,

и не найти себе прощенья,

а чайник носиком отбитым

тихонько всхлипнет в утешенье.

И будет чай усердно горек,

а рыжий кот пушисто-мягок,

мурлыча множество историй

о том, что было, и не рядом.

О том, что где-то дождь весёлый

в окно стучит и с ветром пляшет,

но нет кота с ленивым соло

про то, что нам бы беды ваши.

 

 

* * *

Замолчал. Просто так замолчал —

на минуту, а может, на время,

и ворвалась вселенская темень

прямиком из начала начал,

 

где сто жизней прошло без тебя,

до тебя. До холодного света,

опадавшего инеем с веток

в ледяную ладонь декабря.

 

До звезды в новогодней ночи,

до небьющейся веры игрушек,

что они навсегда... Ты послушай:

не молчи, не молчи...

Не молчи.

 

 

* * *

Грея солнце на ладонях,

приготовила обед.

Занавеска в маков цвет

прилегла на подоконник

и глядит себе во двор,

где старушечки-соседки

оседлали табуретки

спозаранку, с давних пор.

Между ними, невесом,

рыжий кот обходит лужи.

Он придёт ко мне на ужин —

чтоб согреть на лапах дом.

 

 

* * *

Держись. За невозможное. За боль.

За страх, и одиночество, и холод.

За дверь, незатворённую тобой.

За зеркала разбитого осколок.

За всё, что не сбылось и не пришло.

За то, в чём ты повинен и не волен.

А если будет очень тяжело —

За жизнь.

И к чёрту все другие боли.

 

 

* * *

После победы не до обиды.

Белые правы. Чёрные биты.

Нежно сияют звонкие шашки,

шахматы водят с фишками шашни,

и как обычно, сбитые пешки

недосчитались брошенных в спешке -

остановился бой до победы,

чтоб обернуться званым обедом,

и из горбушки выгрызен лапоть —

в корочке чёрной белая мякоть.

Серые тени /не кардиналы/

чавкают чем-то, что перепало,

кости кидают и между делом

цыкают зубом чёрным — на белых

 

 

* * *

«Кирпич» на перекрёстке тупиков — и значит, бег на месте обозначен.

Но мы с тобой попробуем иначе — все правила нарушив, — прямиком

туда, где разбивает стены лбом народ, что побесстрашней, и покрепче.

Я сдвину набекрень любимый чепчик — мне проще так подбрасывать потом.

 

Да, мы пойдём, конечно, напрямик — и может, шишки сменим на мозоли.

Там кто-то у виска крутить изволил? Так это от волненья. Нервный тик.

Да мало ль повстречаешь на пути — и кто-то вслед пойдёт по наши души,

когда мы чьи-то правила нарушим... Идти-то всё равно, как ни крути.

 

А впереди, возможно, пустячок — хорошая погода и дорога.

Не знаю, это мало, или много — ты просто расправляйся с кирпичом.

И может быть, он вовсе ни при чём — лежит себе, рисуя бег по кругу,

а мы сорвались... Или друг для друга мы сами кирпичи с тобой печём?

 

Но сбился чепчик передом назад. Подбрасывать, поправить? Или-или...

Мы стену тупиковую пробили, и нам идти, куда глаза глядят...

Но я смотрю в твои:

— Есть выход? Или...

 

 

* * *

Тучное небо глядит угрюмо —

и в поднебесье, видать, не весело.

В башнях кирпичных напротив ГУМа

звёзды рубинами занавесились.

 

Верная гвардия запоздала,

быстрая конница не подкована,

а за колоннами злого зала

месть вызревает — худая, кровная.

 

Невелики — ни дурны, ни плохи —

слуги снуют, где кому положено,

а скоморохи сгребают крохи

и раздувают костры тревожные,

 

но погасить — ни ума, ни воли.

Знать, несмеянам опять доверено

слёзы собрать — от беды и боли

между победами и потерями.

 

 

* * *

Слышишь? Дожди шелестят бумажно...

Тучами небо небрежно скомкано.

В каплях зонтов пузыри от граждан,

еле видны человеков коконы.

 

Неразличимые в лужах тени,

мелкой волной маета неясная...

Может, и в глупой тоске осенней

тоже есть правда, и смысл, и разное...

 

Дождь размывает огни и листья,

и не найти для тревоги повода,

разве что шорох... То ветер кистью

осень рисует на фоне города.

 

Капли на стёкла кладутся ловко —

штрих по пунктиру, прочнее прочного...

Знаешь, а люди — всего грунтовка

для тротуаров, домов и прочего.

 

 

* * *

Дожди лупили по дождям

и по стеклу взахлёб стучали,

и вторя всем земным печалям,

сверчок за стенкой верещал,

что в смысле жизни смысла нет,

и всё не в счёт, и всё неверно,

и все сверчки — последний, первый —

уйдут, и пропадёт их след.

А в южном племени цикад

скучать, конечно, интересней,

и, напевая звёздам песни,

сиять звездою в пару ватт...

Сверчок ворчал и спать мешал,

а хмурый дождь притих и слушал

шаги грозы по наши души

и бил в окошко, не дыша.

 

 

* * *

Лениво падали — стук, да стук —

дожди на серую муть карниза,

и мокла форточка на посту,

листая краешек тучи сизой.

А в доме кончились тишь да гладь,

и счастье вспыхнуло глупой спичкой.

Ворчала старенькая кровать,

скрипя пружинами по привычке,

и время медленно — тик, да так -

сердца сжимало в притихшем доме.

А дождь постукивал... И тогда

уснуло счастье в плену ладоней.

 

 

* * *

В этом городе люди-числа...

Мимо каждого — путь в обход,

чтоб забыть навсегда и быстро.

Но в дороге не много смысла,

если верить, что всё пройдёт.

 

Затемнённые люди-шторы...

И не вспомнишь, когда забыл.

Чуть задержишься — разговоры

о погоде, про «час который»,

и о том, кабы, если бы...

 

Равнодушные люди-боги

смутно верят, что веры нет.

Если встретятся по дороге,

то кругами от них тревоги,

да бессмысленный дальний свет.

 

И конечно же, люди-страны,

люди-песни и города,

люди удали окаянной...

Их запомнишь, но поздно-рано

заскучаешь: водой вода...

 

В этом городе — просто люди.

Вроде, ясно всё наперёд —

их забыть бы, уйти, уснуть бы,

но — не вырваться... Люди-судьбы.

Те, с которыми всё пройдёт.

 

 

* * *

ходят крысы, смотрят косо

сквозь прищуренные веки,

как брезгливо крутят носом

в мышеловках человеки

 

 

* * *

Выбор цели...

Раз-два, раз-два-три...

Самолёты кружат вальс

и с какой, неясно, радости

прямиком идут на вас.

И на нас.

На всех, кем были мы —

коммунальная братва.

Нас ведут, сгоняя крыльями,

в нашу землю: метр на два.

И дывясь на небо в «соколах»,

шаг сбивая:

раз-два, раз...

мы упали — рядом, около...

Выбирай: Иван, Тарас...

 

 

 

Аннушка

 

Аннушкин дом пустоты полон,

масло — в лампаде, и крест — в пальцах...

Не помогает — опять Воланд

душу тревожит своим вальсом.

 

Раз — и кукушкой поёт — полночь.

Кем-то распята — шутя, медля...

Два — озарение. Свет? Полно —

это безумье — в глазок медный...

 

Три — за спасеньем бегом — к Богу:

— Я согрешила... Найди выход!..

И поклонилась Ему — строго,

а чтобы понял, ушла — тихо...

 

Шаг за порог... Тишина — вздохом...

Липкий туман по пятам — дымом

льётся на рельсы... Одно плохо —

первый трамвай пролетел мимо.

 

Прыг-скок...

Кругом голова...

Вдоль рельс —

красная трава.

— Где свет?

И трамвая нет...

Кто здесь?

Шорохи — в ответ

и смех.

Череп в полный рост...

— Здесь я —

главный. Берлиоз.

 

— Надо бежать! Ноги где? Боже...

Тени чудные вокруг бродят,

и ни души — черепа, рожи!

Крест наложить — не с руки, вроде...

 

И завертелась — искать угол,

где бы приткнуться... Ничком — надо б,

да чтобы ветер подол трогал...

И костылям бы была рада...

 

— Дома, наверное, гроб мелкий -

без головы... Эх, туда кабы!

Бабы судачат... С гербом вилки

не прихватили б мои бабы!

 

И притомилась — свело щёку...

Рядом — костыль... Да кому нужен?

А Берлиоз — зуб гнилой в щёлку:

— Кто безголовый — всего хуже.

 

День, ночь...

Помнится едва —

век здесь?

А быть может — два...

Здесь бы,

хоть кукушки звук...

Мух бить —

не хватает рук.

И всё

мучает вопрос —

кой чёрт

рядом Берлиоз?

 

Был бы неплох, да на вид — нечисть.

Книги писал, говорит, злыдень —

вот оттого и мигрень лечит.

И Самого, говорит, видел.

 

Тянет извечно одну песню:

— Головы — дрянь. Суета, ругань...

Поговорить по душам не с кем.

Аннушка, будь мне хоть ты — другом...

 

Знаешь, когда меня пьёт Воланд —

я упускаю момент. Странно —

словно есть голос, да нет слова...

Я бы иначе писал, Анна!

 

Брови ссутулит... Обнять? Нечем...

После посмотрит вокруг хмуро

и заорёт петухом певчим:

— Масло зачем разлила?! Дура!

 

Так — век.

Не прогнать никак...

Слов нет?

Не нашёл, дурак.

Знать бы,

где тот божий свет —

а здесь говорят,

мол, нет...

Врут. Мне б

крест сейчас нести...

Вдруг — свет!

Господи еси...

 

Вальс из-за стенки... Опять вечер,

и долгожданных шагов звуки...

Муха жужжит... Да убить нечем —

смирной рубахой сплели руки.

   (2011)

Стихи из книги «Вдоль занавески»

Анна Галанина. Вдоль занавески: Стихи. — М., 2014. Скачать книгу в формате PDF, 0,4 Мб. Стихи из книги

Загрузить!

Всего загрузок:

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com