ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Александр ГАБРИЭЛЬ


Об авторе

 

Твоё и моё

 

Мир окрестный вернулся к азам, прополосканный, как бельё,

не споткнувшись ни разу на бандитском словечке «делёж».

Стародавнее «наше» — теперь лишь «твоё» да «моё».

Равнодушье стоит между нами стеною. И ложь.

Как убийственно царство зла для не знавших доселе зла,

как губительно верить в одно лишь отсутствие вер.

Субмарина надежды на счастье давно как всплыла

и лежит на воде дохлой рыбою, брюхом вверх.

Есть твоё и моё. Остальное — снега да снега.

Каждый первый из нас на застывшем сидит берегу...

— Посмотри, по реке проплывает труп твоего? — Ага.

— Посмотри, по реке проплывает труп моего? — Угу.

В наших жилах течёт вместо крови отчаянья яд,

в наших душах рогатые черти ведут хоровод...

Остаётся лишь слушать философов. Те говорят,

что до свадьбы — да чтоб было пусто им! —

всё заживёт.

 

 

Чужой

 

У нас и общего, по сути — ничего.

Тебе я чужд, как кроманьонцу — карта вин.

Глядел бы так на Ионеску Мариво,

взирал бы так на бабуина бедуин,

как смотришь ты.

И два опаловых огня

насквозь пронзают беззащитного меня.

 

Я лишь асфальтовая тень, я солнца блик,

я перекатная растерянная голь.

Идет игра. Но мы — команды разных лиг.

Прошла минута, но ведёшь ты десять — ноль.

Ну, убивай же, добивай, круши, кроши —

ведь всё равно же на трибунах ни души.

 

Минута эта, ты б тянулась целый век,

в глазах синел бы неба медный купорос...

Шаг влево, вправо — всё считается побег,

и я к земле чугунной статуей прирос,

в душе моля: «Не исчезай, не уходи...»

И жизни нет ни впереди, ни позади.

 

 

Филолофобия

 

Ну что ж, филолог, головой поникни,

как шахматист, подставивший ферзя...

Тот факт, что дева любит слово «ихний»

не значит то, что с нею быть нельзя.

Филолог, не гони по морю волны,

не извлекай из нервных пальцев хруст...

Подумаешь, услышал ты «евоный»

из милых и на всё способных уст!

Да, ты лингвист. Тебе сложней, быть может.

Скажу не так — и ты горишь в аду.

А я, когда от милой слышу «ложит»,

на это незатейливо кладу.

Застынь, филолог, в праведной печали,

но словом юну деву не круши:

оне нирверситетов не кончали,

зато как грудь с улыбкой хороши!

Филолог, ты так чужд словесной грязи,

так Ожеговым с Далем ты храним!

А что такого есть в твоем русязе,

чтоб, как с принцессой, обращаться с ним?

Как результат, и сам я стал бояться

сказать не то или сказать не так:

я не хочу, чтоб видели паяца

во мне. Чтоб говорили: «Он мудак!».

Порой я сам, чтоб не тревожить раны

средь изобилья бёдер, губ и тить

легко перехожу на иностранный,

чтоб как-нибудь от русского уйтить.

И деве не устрою я экзамен,

провинциалки раня естество...

Мне надо с ней лишь пару дней zusammen.

Точней, together.

Только и всего.

 

 

Богатые тоже плачут

 

«Я ведь тоже», она говорит, «человек, ага,

и давно уже стала и взрослою, и большою.

Отчего тогда плебс вечно видит во мне врага?

А ведь я индивид со страдающею душою.

Ну, наверно, немного поглаже моя тропа,

по сравненью с другими. Но боль и на ней бывает!..» —

так водиле она говорит своего папа́,

ну а тот только преданно слушает да кивает.

«Я отнюдь не непрошибаемая стена,

как, допустим, моя дорогая подружка Криста...

И уж если влюблюсь — то останусь любви верна,

и готова в Сибирь за возлюбленным декабристом!

Ты меня не равняй с этой стаей попсовых дур;

я ведь личность и так, мне не надо такого фона!» —

и царапает нервно фарфоровый маникюр

розоватую спинку сверхновенького айфона.

«Ладно, Витя, езжай...»

«Мерс» исчезнет, утюжа бетон...

А она в городской взбесившийся многогранник

побредёт с перемётной сумой от Louis Vuitton

в несерийных посконных лаптях от Manolo Blahnik.

 

 

Дозволенное

 

Ей бы жить не для пропитанья, а для потехи,

блистать на балах и раутах, при «шпильках» и веере,

а не как сейчас, в спецовке, в сборочном цехе,

на конвейере.

 

Ей бы делать шопинги в бутиках, не глядя на цены,

и не слыть классической девочкой для битья,

внимающей вечному мату от мастера смены,

ранее изгнанного из цеха стального литья.

 

В этом мире ей никогда, никогда не освоиться,

думает она, содрогаясь от внутренних стуж,

когда подставляет пропитанные пылью и потом волосы

под заводской, на ладан дышащий душ.

 

Зато позже, вечером — она не затеряна в общей массе:

под беззлобные подружкины «ха-ха» да «хи-хи»

она, сутулясь, сидит на пружинном матрасе

и сочиняет стихи,

 

потому что во что же верить, если не в литеры,

мистикою карандашною связанные в строку?

 

Есть миры, в которых дозволенное Юпитеру

дозволяется и быку.

 

 

Send

 

Ведь ничто не мешает: ни шум, ни работа, ни лица...

Надо, надо бы сесть-написать-объяснить-объясниться.

Зря себе говорил он: молчи, мол, скрывайся, таи;

вновь бетонными сваями кажутся точки над i,

а в мозгу — непокой, неуют и разброд. Психбольница.

 

Он сидит и слова выгребает из пыли и сора;

над бессвязной строкою летают качели курсора.

Но попробуй, поди, в грубый невод из слов улови

истончившийся пульс уходящей из сердца любви...

Но молчание — мелкая месть, не достойная Зорро.

 

Скоро будет рассвет — розоватым настоем на клюкве...

Снова слово «прости», что важнее других шестибуквий,

не даётся никак, не сдаёт самолюбия форт,

и усталые пальцы боятся тревожить keyboard

безрассудными танцами в ритмах театра Кабуки.

 

Словно в зеркало, он всё глядит в монитор до рассвета,

никому не желая прощаний, похожих на это...

За бессонным окном никнут тени окрестных фазенд,

и никак, и никак не нажать эту клавишу «Send»,

покаянную правду даря уходящему лету.

 

Скоро кончится ночь. День начнется бренчащим трамваем,

молодым ветерком и собачьим восторженным лаем.

День, забитый делами, его опьянит, как вино,

и в который уж раз он внушит себе только одно:

малодушия нет.

Есть, возможно, проблемы с вайфаем.

 

 

Послесловие

 

С носорожьей грацией землю вокруг разрыв,

мы вступили в войну. А война принесла разрыв.

Но мы выжили всё ж, перейдя этот омут бродом.

Не смотри на меня. Пожалуйста, не смотри.

Ведь глаза у тебя сверкают, как Сhristmas tree

на размытой грани меж прошлым и новым годом.

 

Я смешон, неумён, я давно устарел, как «ять»...

Если хочешь меня виноватить, то виновать —

я иду в никуда, как идёт на закланье овен.

В сеть укоров твоих я пойман, как Пикачу...

Я — программа. По умолчанью — всегда молчу,

потому что по умолчанью — всегда виновен.

 

Помаши же еще арканом, мой Челубей,

ну, а если добить захочется, так добей,

прокатись по убитым нервам подобно танку.

Я был сущею тьмою, а ты приносила свет.

Приколи же меня в гербарий своих побед,

как счастливый Набоков — бабочку-голубянку.

 

Ты-то знать не должна, но сменил я с десяток кож,

чтоб унять, чтоб понять и принять пустоту и дрожь,

чтоб себя отыскать в урезанной свыше смете...

Я тебя не любил?!.. Неправда, что не любил.

Успокойся. Присядь. Посмотри DVD с «Kill Bill» —

там ведь тоже любовь. Которая стоит смерти.

 

 

Говорят…

 

Говорят, очень жаркое лето;

говорят, что на грани экстрима.

Для тебя же совсем нетерпима

концентрация звука и цвета.

Ты к своим наклоняешься книжкам —

бьёт в глаза раскалённая проза...

Это лето — симптом передоза,

где обыденность стала излишком.

Жизнь рассыпалась крошками хлеба;

каждый день — подкопирочный, мелкий...

И белей потолочной побелки

вровень с крышами нежится небо.

Брызги света, шумы, пересуды

до твоей не доносятся клетки...

И дерев пересохшие ветки

неподвижны, как статуи Будды.

Серым комом сутулится птица;

мир в июле горяч и непрочен...

 

В одиночестве нет ничего, чем

можно хвастаться или гордиться.

 

 

Пока влюблен

 

Опершись безупречной ножкой о парапет,

она говорила: «Ну зачем тебе знать о том,

кто со мной до тебя? Ну, Володя, ну, пара Петь,

был и Саша, твой тёзка, и залётный старлей Артём.

Я ведь, в общем, собой недурна вполне

и присяги не приносила монастырю.

Ты спросил — и я лишь поэтому говорю.

Но ведь это на дне. Это прошлое — всё на дне».

 

Я трагично молчал, только голову в плечи вжал,

сам себе говоря: «Только ревность являть не смей!»,

и стоял на ветру, тихо корчась от сотен жал,

под болезненными укусами сотен змей,

как боксёр, для которого враз погасили свет

оттого, что ему прилетел в подбородок разящий кросс...

Но тогда я еще не понял: каков вопрос —

таков, если малость задуматься, и ответ.

 

Ибо только в излишнем знании есть печаль,

ибо ежели меньше знаешь, то лучше спишь...

Но тогда я ушёл. Дома пил раскалённый чай

и глядел, ничего не видя, в ночную тишь,

где с трудом шевелил листвою античный клён,

где дождинки окошко метили, как слюда...

Если ты идиот — то это не навсегда,

а всего лишь на дни или годы, пока влюблён.

 

 

Браконьер

 

От счастливых ожиданий тая,

я готов услышать даже ложь.

Что молчишь ты, рыбка золотая?

Что хвостом затейливо не бьёшь?

Не волнуйся, отпущу на волю!

Люди — звери, я же — не таков:

три желанья у меня, не боле.

Их исполнить — пара пустяков.

Отпущу тебя, скажу: «Спасибо!»,

ждёт тебя морская бирюза...

Что молчишь ты, долбаная рыба,

так по-крупски выпучив глаза?!

Я киплю от горечи и гнева,

протестую, как российский МИД...

Мог же я в пучины бросить невод,

а зачем-то бросил динамит.

Бахусу отдавшись на закланье,

я смешаю с водкой оранжад...

Вот и всплыли три моих желанья

брюхом вверх, и дохлые лежат.

Не играй с таким надрывом, скрипка,

не терзай несчастной головы...

Ведь могла бы ты и выжить, рыбка

золотая. Только вот — увы.

На душе — все признаки разора,

снова шлю проклятья бытию...

Мстительный инспектор Рыбнадзорро,

не спеши по душу по мою.

Стр. 1

Расписываем стеклянную вазу магазин стеклянных ваз "Тарлев".

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com