МЫ — БОГИ «Когда у меня не было знания, я отвращался от преступников, грешников, падших, хотя во мне самом было с избытком и преступления, и греха, и грязи; когда же я очистился и печать спала с глаз моих, я в духе низко поклонился вору и убийце и припал к стопам проститутки; ибо я увидел, что эти души приняли на себя ужасное бремя зла и выпили за всех нас яд — эту грязную пену на волнах мирового океана». Шри Ауробиндо Гхош, «Мысли и афоризмы» Умер Сапожков. Царствие ему Небесное, как говорится. Хотя гарантии попадания его туда, конечно, нет. Учитывая прежние заслуги... Познакомился я с Сапогом в теперь уже далеком 1995 году. Мы с Худельманом брали у него стакан травы. Продукт оказался качественный, никаких проблем. Поэтому контакты продолжились. Из деловых переросли в приятельские, чему способствовали общие интересы — альтернативная музыка плюс вещества, изменяющие сознание. Сапожков был немногословным человеком с неполным средним образованием. Хорошо сложенный, среднего роста. Его слегка портили криво выросшие желтые зубы, которые он редко обнажал в улыбке. Сапог выделялся среди нас, вечно нищих студентов, наличием стабильного крепкого заработка, поскольку работал полупродавцом-полугрузчиком в какой-то оптовой водочной конторе. К тому же иногда приторговывал марихуаной. Вопреки отсутствию образования, Сапог имел развитый интеллект, чувство юмора и вообще мыслил неординарно. Читал Берроуза, Довлатова, Борхеса. При этом языком много не болтал, а если изрекал что-нибудь, то метко и по делу. Отлично фотографировал. К вещам и деньгам относился с некоторым пренебрежением. Был щедр на руку и всегда спонсировал наши совместные наркотические трипы. Как раз тогда в Питере началась вторая психоделическая волна подпольного производства фенциклидина (PSP); в народе это называли «кислотой». Вообще-то фенциклидин в свое время был разработан как средство для внутривенного наркоза, но в связи с выраженным галлюциногенным действием был исключен из арсенала анестезиологов и отдан на откуп ветеринарии, где используется и поныне. Одному Господу Богу известно, какие глюки посещают жеребца под PSP, когда нож пьяного ветеринара делает его мерином... Но вот что творится в существе студента, обожравшегося кислоты, я знаю не понаслышке. Сапожков через свои криминальные связи тут же обрел возможность неограниченного приобретения продукта, а значит, и вся наша компания радостно приобщилась к данному пласту психоделической культуры. Этот день вошел в анналы истории как «пластмассовая свадьба». Мы с Эвитой отмечали первую годовщину законного бракосочетания, и всё гадали — как зовется эта дата — то ли картонная, то ли бумажная, то ли стеклянная свадьба, да так и не вспомнили. Отмечать поехали в Зеленогорск. Добравшись до берега Финского залива, развалились на пляже. Миша Нагумов, морщась от дыма, развел маленький костерок из палок и старых газет, подобранных тут же. Со стороны моря временами дул нестойкий тёплый ветер. Сапожков аккуратно поделил на бумажке дозы светло-желтого порошка, пахнущего аспирином, и вежливо предложил угощаться. Потом послюнил палец, взял на него дозу и облизал, глядя поверх залива. При введении кислоты в вену переход происходит почти мгновенно, словно выныриваешь с большой глубины, или, отбросив тяжелую портьеру, одним шагом попадаешь в другой мир. Во время приёма внутрь всё иначе — агент медленно, молекула за молекулой, проникает в кровь и затем — в мозг, реальность меняется также — микроскопически, постепенно, словно кристаллизуясь, среда восприятия перестраивается, тончайшими срезами убирая шелуху повседневности, мягко, но неумолимо врастая в тебя сверкающими изломами, освещая путаные закоулки мира, в которых ты бывал аксолотлем и кшатрием. Обнажаются вещи, лежащие в основе и человеческой жизни, и всего мироздания, и самого себя как капли, влившейся в поток. Приходит понимание того, что ты пребывал во сне и пелена, упав, открыла то, о чем ты всегда помнил какой-то далекой частью своего существа. Весь мир — как огромное дежавю; прекрасный и пугающий, он разворачивается перед тобой своими бесчисленными гранями, и каждая заставляет вспомнить о том главном, что когда-то давно знал, но о чем позабыл в кутерьме, суматохе, сутолоке... И как птицы, вспугнутые хлопком ладоней, поднимаются из лабиринта памяти детские сны, смутные образы, забытые лица, рождая пронзительное чувство приобретения давней потери. Время исчезает, стирается, пропадает; после не определить — сколько прошло времени: час или сутки. Сумрачное небо над Финским заливом, стриженый затылок Сапожкова, смуглая кожа на животе любимой, мусорный песок — всё это вне времени, всё — части тебя самого, безмолвного, вечного. Обратно возвращались на электричке. Сапожков предложил продолжить у него дома; туда добрались уже к полуночи, прихватив где-то по дороге Худельмана, который как всегда, болтал без умолку. Слова казались пустыми дрожащими шарами, которые лопались где-то на границе сознания, оставляя ощущение невесомости. Сразу же приняли ещё. Как потом выяснилось, доза была слишком большой — в два раза больше обычной. Довольно быстро я погрузился туда, где от моей собственной личности не осталось ничего, кроме висящего в бесконечности, фосфоресцирующего яркими радужными огнями пузыря, выпускающего щупальца на манер гигантской амёбы и пульсирующего в такт собственному дыханию. Со стороны это выглядело довольно глупо — я сидел на диване в комнатушке Сапожкова и громко шипел, вдыхая и выдыхая полной грудью, вытаращив глаза. — Тише ты, дурень, мать разбудишь... — Сапожков (который сам кислоту не принимал, накормив нас лошадиными дозами) отвел меня в пустую комнату и уложил на диван. Через какое-то время стало возвращаться восприятие собственного тела, но тут меня ждал неприятный сюрприз. Тело было сделано из пластмассы отвратительного голубого цвета, и к тому же оказалось полым, как у куклы. Ощущение до тошноты натуральное... К тому же вся окружающая реальность тоже оказалась пластмассовой. Сапожкова я нашел на кухне. — А-а, ожил?.. — он выковырнул из скользкой бумажной пачки кусок творога и принялся поливать его сгущенкой. — Хочешь? — Н-не... — лицо, как затекшая пластиковая маска. — Смотри, а то поешь... Значит, говоришь, мы — боги? — Ч-чего? — Ну, ты говорил — мы боги, мы боги... — усмехнулся, с интересом взглянул на меня. Да, действительно... в какой-то момент странствий по планам сознания я что-то такое говорил Сапогу. Надо же... От бога до пластмассовой куклы один шаг. Вскоре мы с Эвитой отправились домой. Пошли пешком, поскольку транспорт не работал (часа 4 утра), к тому же мы жили поблизости. Дул отвратительный теплый ветер. Вся местность была ненатуральная, враждебная, искусственная. Вцепившись друг в друга, мы двигались под серым пластмассовым небом, как насекомые по лабораторному столу, не чая добраться до спасительной щели. Дома кое-как разделись и забрались под одеяло. Эвита, к счастью, быстро заснула, меня же ждал кошмар. Перед глазами шли бесконечным строем ряды какой-то полиэтиленовой мрази, в голове с треском шуршала виниловая дорожка, сквозь которую прорывалась одна-единственная фраза: «психика сорвана... психика сорвана...» — голосом механического робота-психиатра. Где-то на задворках сознания зародилась и стала разрастаться до размеров леденящего ужаса мысль: я сошел с ума и мне теперь одна дорога — в дурдом. И ещё было желание — убить Сапожкова. Через какое-то время, когда липкий пластиковый ужас затопил меня до краёв, я вылез из-под одеяла и, с трудом разгибая спину и конечности, вывалил из тумбочки медикаменты. Сломал ампулу сибазона, набрал в шприц два куба и воткнул иглу в свой пластмассовый зад. Да будет благословенна Медицина и её младшая сестра — Фармакология! Сразу же в голове моей зазвучал родной голос Джеймса Брауна, как-то отмяк мышечный пластик, и я провалился в спасительное ничто. На следующий день я должен был прибыть на пересдачу зачета по терапии. Начинался июнь, маячила сессия. Не поехать было нельзя. Пустой, как консервная банка, с оловянным взором, я вхожу в клинику факультетской терапии. На лестнице однокурсник, гомосексуалист и председатель студенческого научного общества Кирилл Подоляк закуривает дамскую сигарету с ментолом. Как сомнамбула, захожу отлить. На стене туалета кривая надпись: «Всё проходит, даже тенезмы*». Ниже, другим почерком: «И начинается мелена**». ___________________________ * тенезмы — ложные мучительные позывы к дефекации, отмечаются при острых инфекционных заболеваниях кишечника, напр. дизентерии, **мелена — черный дегтеобразный стул при желудочном кровотечении. Иду по широкому коридору клиники. Предсессионная толчея. Толпы белых халатов. Та-ак... Мне, кажется, сюда. Толкаю высокую дверь. — Здрассьте... Доцент кафедры факультетской терапии Ася Галиевна — подвижная старушонка, смахивающая на карлицу. Голос детский, ручонки маленькие. На морщинистом лице блестящие глазки. Даёт мне задачу, рулон кардиограммы и рентгеновский снимок. — Садитесь. Двигаюсь медленно, как во сне. Ощущение эмоциональной и умственной выпотрошенности; голова слегка дребезжит, как дырявый пионерский барабан. Отодвигаю стул, сажусь. В углу две грузинки вздыхают над своими билетами. Разворачиваю ленту ЭКГ. Некоторое время тупо смотрю. «Т-так... Где предсердия? Вот они...» Мысли в голове с трудом ворочаются, как язык во рту паралитика. Беру циркуль, меряю: «QRS с частотой 26 в минуту... От предсердий независимы...» Ася Галиевна тем временем начинает пытать одну из грузинок. Та вздыхает, теребит наманикюренными пальцами листочек, но не родив ничего пристойного, отправляется в свой угол думать дальше. — Доктор, ну что там у вас? Давайте. Подумать не даст как следует. Гонит, как на пожар. — Что на кардиограмме? — Ээээ... полная атриовентрикулярная блокада... Замещающий желудочковый ритм. — Правильно. Ювелирным движением маленькой руки втыкает рентгенограмму в негатоскоп. — Ну-с? Какая-то муть там у корня правого легкого, что ли... Никогда я не был силён в рентгенологии. — Ну так что? Не нукай, не запрягла ещё. — Пневмония... правосторонняя. Ммм... среднедолевая. — Так... А что с задачей? — Миеломная болезнь... — Давайте зачетку. Шуршание зачетки, заветное «зачтено». Выгребаюсь из кабинета под завистливыми взглядами грузинок. Только к вечеру следующего дня я обрёл способность нормально мыслить и чувствовать. Механически воткнув в магнитофон Modern Jazz Quartet, я услышал нежные, невесомые звуки вибрафона и заплакал — настолько они были живые, естественные, щемящие. Эвита была в ванной, а я сидел на полу и размазывал слезы по физиономии. Так закончилось празднование «пластмассовой свадьбы». Вскоре менты накрыли подпольных химиков, и кислотное изобилие в Питере иссякло. Сапожков переключился на амфетамины — сначала фенамин, потом дело дошло до первитина. Освоив методику его приготовления (довольно сложная цепь химических реакций с использованием красного фосфора и кристаллического йода), Сапог не раздумывая бросился в водоворот первитиновых безумств, которые длились несколько месяцев. .......................................................................... Окончание | 
