МЫ — БОГИ Окончание. Начало здесь. ................................................................... Худельман тогда снимал огромную комнату в пустой заброшенной квартире на Васильевском острове. Сапожков обитал у него, перетащив туда свою мощную аппаратуру с невиданным ламповым усилителем. Первитиновые оргии перемежались отходняками, когда участники действа медленно приходили в себя, часами лёжа на старых диванах. В те времена к ним в гости как-то зашел один уголовник, знакомый Сапога. Некий Андрюша с рыжими всклокоченными волосами. В руках он держал торт. — У меня сегодня день рождения... А отметить как-то не с кем. Да и приглашать некуда... Вот и думаю — зайду к вам. Давайте чай пить. Андрюша только что освободился после отсидки за убийство. Стали пить чай. На каком-то повороте беседы Андрюша, желая привести пример недопустимого поведения, сказал Худельману, показывая на Сапога: — Ну, это как если бы он бросил тебе в лицо кусок торта... В следующую же секунду Сапожков схватил с тарелки шмат бисквита с кремом и со всех сил шмякнул его через стол Худельману в морду. После секундного оцепенения тот среагировал, и в Сапога полетела ответная порция. С криками дуэлянты швырялись друг в друга тортом; через полминуты боезапас иссяк, а бойцы, перемазанные кремом, валялись на полу, корчась от хохота. Андрюша с отвисшей челюстью тупо смотрел на комья праздничного торта, размазанные по старому паркету. — Ну, блин... — только и смог он сказать. Тяжелые наркотики — это серьёзно. Это вам не какая-нибудь психоделическая муть. Они не оставляют места для слюней и сантиментов. Они требуют стопроцентной отдачи... В общем, дальше начинается грустная часть истории. Сначала Сапог с Худельманом загремели в Боткинские бараки с гепатитом. (К этому времени Худельман уже был отчислен из института, точнее, находился в академическом отпуске. Он самоотверженно разделял с другом все прелести маргинальной жизни; одной из этих прелестей была пара молоденьких беспутных девок — они-то и наградили наших героев вирусом парентерального гепатита). Бараки оказали отрезвляющее действие на Худельмана, в глубине своей всегда остававшегося здравомыслящим человеком. Вскоре он женился на однокурснице, в которой уже тогда угадывался настоящий врач и которую педиатрия интересовала больше синтетических психоделиков. Это определило его дальнейшую судьбу. Сапожков по выписке из бараков тоже на какое-то время образумился. Он сел на диету, которую именовал «базисной терапией»: овсянка, кефир и гашиш в больших количествах. Я периодически навещал его. Мы курили, слушали Revolting Cocks и вели беседы о бренности всего сущего. Однако период базисной терапии надолго не затянулся. В голове у Сапога поселилась идея-фикс: получить кристаллический первитин. Он быстро изучил школьный курс органической химии и двинулся дальше. Записавшись в Публичную библиотеку, Сапожков часами сидел в читальных залах среди студентов и аспирантов — штудировал органику, потом ехал на Сенную, брал у торговок банку солутана и пытался воплотить в жизнь полученные знания. Лабораторией служила кухня хрущовки, где Сапожков проживал со своей матушкой. Кухонный шкаф заполнился стеклянными змеевиками и ретортами диковинной формы. На грязном столе валялись фолианты по органической химии. У меня сохранилась одна из фотографий того времени. Сапожков во время очередного химического опыта. Он держит в пальцах пробирку с ярко-красным содержимым (стадия фосфорного ангидрирования), глядя через неё на свет... Лицо исхудалое; взор сосредоточен и отрешён. Результат эксперимента, разумеется, вводился в вену. Первитин будил в Сапожкове вдохновение живописца. Он хватал кисть, краски и исступленно, в течение нескольких часов, покрывал стены комнаты яркими, пугающими образами. Когда действие первитина заканчивалось, Сапог, измочаленный и опустошенный, лежал на диване, с восторгом и страхом взирая на свои творения, зачатые в пробирке над грязной плитой. С работы к тому времени его давно уже выгнали. Из человека, всегда имевшего деньги в кармане, Сапожков стал вечным должником. К тому же скоро всем стало ясно, что давая Сапожкову деньги в долг, ты прощаешься с ними навсегда. Желающих общаться с ним было всё меньше и меньше. А когда Сапожков обратился к последней инстанции — героину, то круги нашего общения перестали пересекаться. Редко, раз в полгода, через десятые руки, доходила какая-то разноречивая информация: Сапог к телефону не подходит, что с ним — неизвестно... Сапог работал в какой-то кофейне, но недолго... Видели у метро, выглядит плохо... Окрестился в церкви... В очередной раз избит... Приходил в гости, потом обнаружили пропажу денег и мобильного телефона... Так прошло два или три года. И вдруг — Сапог женился! Вот так номер! Чуть позже стало известно: действительно, женился. И причем на красивой девушке из обеспеченной приличной семьи, студентке, некурящей и непьющей. Ну и ну! Родители невесты, разумеется, в шоке от будущего зятя. Однако поделать что-либо не в силах — невеста беременна и намерена рожать. Пришлось тестю раскошеливаться. Сапожков ободрал обои с первитиновыми шедеврами, сделал приличный ремонт в квартире и перевез к себе молодую жену Лену с новорожденной дочкой. В этот момент была какая-то эфемерная надежда. Но она не оправдалась. Импульсы семьянина и отца были ничем по сравнению с зовом героина. Через некоторое время Лена вышла на работу. Сапог сидел дома с дочкой, при этом ежедневно ширяясь. Тесть взял на себя все расходы, включая покупку дорогостоящей аудиоаппаратуры, компьютера и наркотиков для любимого зятя. Естественно, бесконечно так продолжаться не могло. Я гулял с дочкой. Она лазила по старому пересохшему фонтану, охотилась на мелких черных муравьев. Зазвонила моя труба. Это был Нагумов. — Тёмыч, привет... — Какие люди! Здорово, Михаил! Как живешь? — Тёмыч, умер Сапожков... Ё-моё... Не раз и не два мне приходилось слышать о смерти своих знакомых, и разумеется, большой радости я никогда не испытывал. Но все же обычно это было лишь подтверждением ожидаемого исхода. Для героинового наркомана смерть — дело простое и обыденное, с той лишь разницей, что случается только однажды. Поэтому все относятся к подобным событиям как мелким неизбежным неприятностям, как бы это цинично ни звучало. Но в этот раз мне стало действительно не по себе... Возникло ощущение, что где-то что-то я не доделал и теперь уже ничего нельзя исправить. Вспомнился Сапог, предлагающий мне творог со сгущенкой. «Мы — боги...» Н-да-а... — Когда это случилось? — Девять дней уже. Похороны завтра. На похоронах я не был. Хотя поехать хотелось. Но для этого надо было бы потратить целый день; я предпочел провести его с семьёй. Через несколько дней приехал Миша. Долго сидели за столом. Нагумов пил коньяк, потом мы вместе покурили травы. Глядели с балкона на высокие тополя, отдыхающие после долгой дневной жары. — Ну что там было на похоронах-то? Миша слегка поморщился. Погрыз нижнюю губу. — Если бы Сапожков видел свои похороны, они бы ему не понравились. — Кто был? — Да-а... — Нагумов махнул рукой и с шумом выдохнул табачный дым. — Почти никого. Я с Худельманом... гроб мы несли. Да родственники. Самое интересное, что я с Сапогом виделся незадолго до его смерти. Был у него в гостях. Давно мы не пересекались, а тут он вдруг позвонил; ну я на следующий день собрался, взял водки и поехал к нему. Встретились на «Ломоносовской». Он попросил подождать его немного, и толокся с наркоманами у метро, решал свои вопросы. Потом приехали к нему. Лена дома была; они сразу же вмазались. — Ка-ак?! Он и её подсадил? Миша печально покачал головой. — Да. Лена последнее время тоже сидела на героине. — Ужас... — я представил полуторагодовалого ребенка, живущего с родителями-джанки. — А девочка? — А что девочка... Ходит, ресницами хлопает, лопочет чего-то... «Мама, мама...» А мама сидит за столом — никакая; кипяток себе в кружку наливает и отрубается на ходу, чуть девчонку не облила, я чайник едва успел подхватить... Мрак, в общем. — Да уж. Помолчали. Остывающий воздух висел среди деревьев над головами прохожих. — Ну, посидели мы, выпили, поговорили. Сапожков сказал мне такую вещь: «Через пять лет ни меня, ни Лены не будет в живых. Я хочу попросить Худельмана, чтобы после нашей смерти он позаботился о дочке»... — Ты Худельману об этом говорил? — Ага. Он прифигел, конечно... Ну так вот. Я тогда ночевать остался у Сапога-то. Утром уезжал, он проводил меня, простились мы очень душевно, обнялись даже. А потом я сел в автобус — смотрю: ё-моё, а денег-то у меня нет! Рублей триста с собой было. Слямзил, гад, ночью. Но мелочь на дорогу оставил... — Да-а... — Ну, а через пару дней один его дружок позвонил и сказал — умер, мол, Олег. Не сразу удалось выяснить — правда или нет. Оказалось, правда. Долго он лежал в морге — дней десять. — А чего так? Нагумов вытащил сигарету. — Да там какие-то криминальные дела... Экспертизу делали очень подробную. Хотя официальная версия была — передозировка героина. Как написано в справке: причина смерти — несчастный случай... — усмехнулся и закурил. — Где хоронили? — А его кремировали. На Пискаревке большой крематорий. Недалеко от Центрального судебно-медицинского морга, помнишь? — Как не помнить... Более мерзкого места я в своей жизни не видывал. У нас там был цикл по судебной медицине, на пятом курсе. Огромное одноэтажное здание среди бескрайних пустырей Пискаревки. Все его многочисленные залы тусклого кафеля и бетонные коридоры завалены трупами. Туда везут всех неизвестных, найденных где ни попадя, а также погибших насильственной и скоропостижной смертью. Вонь там стоит невероятная. Обугленные и гниющие, червивые и объеденные птицами — всего этого добра там просто навалом. Но нам повезло. Мы с Худельманом собственноручно вскрывали тогда парня, застрелившегося двумя часами ранее. Еще теплого, можно сказать. На правом виске зияла дыра. Сами стащили с него одежду, трусы, носки... Вскрыли грудную клетку, брюшную полость. Сняв скальп, циркулярной пилой распилили череп; извлекли деформированный, помятый мозг. В моргах до этого я бывал неоднократно, но только тогда впервые понял, каким мусором становится человеческое тело после смерти. «Помни, человек: ты — прах...» Когда с черепа сдирается скальп, лицо у трупа приобретает неестественное, глупое, беспомощное выражение... А теперь, значит, туда угодил Сапожков. — В морге было прощание. Отпевали даже. Хотя отпевание было... — Миша опять поморщился. — Поп второпях кадилом помахал, (которое, кстати, даже не горело!), чего-то пробубнил. Халтура. Я-то ведь знаю, как это должно быть! Миша — продвинутый православный с сильным налётом экуменизма. — Сапожков лежал в гробу, непохожий на себя. — Плохо выглядел? — Я б его не узнал. Во-первых, он долго лежал в морге. Десять дней. Ну, и потом, его подробно смотрели судебные эксперты. Волосы непонятно где, лицо перекошенное... Слушай, может ещё выпьем?.. — Давай. Вернулись на кухню. Нагумов налил себе, я символически поднял свою недопитую. — Гроб самый дешевый — фанерный, что ли; обит непонятно чем, нитки во все стороны торчат... Но это ещё ладно. Привезли в крематорий. Там есть большие залы, для торжественных церемоний; мы были в комнате попроще. Занесли гроб, поставили на возвышение. Вышел какой-то казенный служащий, произнес речь... — Речь? Он что, знал Сапожкова? — Да нет... Ну, просто дежурная речь, дескать — сегодня мы прощаемся с гражданином России Сапожковым Олегом Олеговичем... и что-то ещё в том же духе. А потом сказал — ну, все свободны, всего доброго. Я-то ожидал, что сейчас и произойдёт кремация. — И гроб уедет в геенну огненную? — Ага. Спрашиваю у служащего — а как же, дескать, сама церемония? А он мне — да вы не беспокойтесь, мы тут всё сделаем; освободите помещение... Я хотел было возмутиться, да не стал. Все вышли, мужик погасил свет и закрыл дверь. А Сапожков остался лежать в темной комнате. Какая пошлость... Сдали человека в утиль, как старый холодильник. И даже взглядом не проводили. Помолчали. Я размышлял о том, какая судьба ждёт Олега дальше в соответствии с версией о загробной жизни. Миша, словно угадав мои мысли, сказал, глядя перед собой: — Сапожков попал туда, где ему будет очень несладко. Выбраться он сможет при одном условии — если за него будут много и часто молиться. И ещё поразмыслив, добавил: — А так как молиться за него мало кто будет, то значит и выбраться шансов у него почти нет. Я иду по коридору клиники. У кабинета онколога сидит шеренга старух в одинаковых дешевых париках, похожих на скирды сена. «После лучевой терапии облысели...» — мелькает мысль. Они провожают меня глазами, синхронно поворачивая головы. Во взглядах, устремлённых на мой белый халат, я привычно замечаю тревогу пополам с надеждой. Кириши, 2005 г.
«Любовь и смерть» —
«Две родины» —
«Мы — боги» —
«В больнице» —
«Сны санитара Антипьева» —
«Осенний джаз» —
«Все есть» | 
