|
РАССКАЗЫ
ДВЕ РОДИНЫ
На своей первой родине, в
Архангельской области, я не был лет семнадцать. Там я родился и жил до пяти лет.
Там же погиб и похоронен мой отец. Рядом с ним лежит мой родной брат, умерший
трех месяцев от роду. Отцу не суждено было его увидеть.
Кладбище, на котором лежат
отец и брат — огромное, заросшее высокими елями пространство, уходящее вдаль
беспорядочной щетиной оград и крестов.
Отец был единственным
мальчиком из четверых детей в донской казачьей семье. Имена дедов и прадедов, их
привычки, особенности характера, эпизоды жизни передавались из поколения в
поколение, и предки всегда были почти осязаемыми, живыми людьми, отлучившимися
ненадолго по делам. Мои тетки — все до одной любимые — рассказывали мне
сызмальства эти фамильные предания.
Второй своей родиной я
привык считать Ростовскую область, побережья переменчивого Дона — то быстрого,
узкого, несущего светло-зеленую воду сильными стремнинами, то расстеленного
спокойной гладью на песчаных косах, в берегах, покрытых желтой, выжженной,
горькой травой. Я родился не здесь, но оказался привязан к этим местам сотнями
лет глубинной памяти.
Отец назвал меня в
честь прапрадеда, донского казака. Прадед мой погиб в восемнадцатом году под
Луганском, в боях против «новой жизни»; старинная фотография хранит его облик —
в гимнастерке, с лихо задранной на затылок фуражкой и выпущенным из-под неё
чубом. Карие глаза смотрят упрямо и весело. Рядом с ним сидит его жена — моя
прабабка — беременная моим дедом.
Дед прошел Отечественную
Войну до Берлина. Есть и его фотография в военной форме: с двумя боевыми
товарищами он стоит в кителе и с орденскими планками на груди, а позади —
аккуратные немецкие домики.
После школы мой отец
поступил в военное училище.
Был 1969 год, когда
курсантом он встретил мою мать в Няндоме — архангельском железнодорожном
райцентре. Там же спустя два года родился я.
С тех пор минуло тридцать
пять лет. У меня в гостях Вася Савин. Мы пьем третий настой оолонга с женьшенем.
— Бог — это информация...
— говорит Вася.
Пожалуй, среди моих
знакомых нет человека с развитым более, чем у Савина, интеллектом.
При этом Вася трудится на
заводе рабочим. Правда, рабочим высококвалифицированным, шестого разряда, но это
мелочи по сравнению с тем, на что Савин действительно способен. Думаю, на заводе
вряд ли отыщется инженер, лучше Васи разбирающийся в тонкостях нефтепереработки.
Вася не любит
рассказывать о своих достижениях. Но как-то однажды он разоткровенничался:
— В школе
учительница химии освободила меня от уроков. Сказала: мне тебя нечему учить.
В словах его нет ни тени
бахвальства. Он лишь констатирует факт. Больше того: по отношению к себе Вася
всегда строг и категоричен. Впрочем, как и к другим.
Отточенная бритва его
интеллекта не щадит никого, но и самого себя он не пожалеет.
Однако если что-то было —
то было, против фактов не попрёшь:
— На областной олимпиаде
по химии я занял первое место, и меня отправили на всесоюзную, в Москву.
Я изумляюсь. В сотый раз.
— Ни фига себе! На
всесоюзную... Это что же: со всей страны собрались химические вундеркинды и
сошлись в смертельной схватке?
— Ну, в общем, да... Это
было уже серьезно. Для подготовки каждому участнику давали консультанта —
кандидата химических наук.
— Ну, и?.. Какое место
занял?
Я не сомневаюсь, что Вася
занял первое.
Он равнодушно отвечает:
— Да засудили меня. Отдали
золотую медаль одному чуваку — сыну какого-то посла. Я хотел тогда апелляцию
подать, да плюнул на это дело... И вернулся домой, в Череповец.
Роста Вася высокого — два
метра. Но даже для такого роста голова его кажется слишком большой — здоровенный
лоб, плавно переходящий в уже изрядно пробивающуюся, раннюю лысину. На лысине в
разные стороны торчат светлые волосы, над ушами обрамляя более густой порослью —
Вася обычно не утруждает себя приведением прически в порядок. Крупные черты лица
живописно дополняются светлыми глазами, глядящими спокойно и вместе с тем
тяжело. Некоторая тяжесть взгляда рождена, мне кажется, всё той же избыточной
интеллектуальной деятельностью, чересчур мощной памятью, слишком ясным
пониманием неких вещей, не всегда доступных обычному человеку в силу их
сложности.
После окончания военного
училища моего отца направили служить во внутренние войска, замполитом в поселок
Липово, затерянный в глухих архангельских лесах. Поселок состоял из двух
бараков, в которых жили офицеры со своими семьями, детского сада, военной части
с казармами и зоны особого режима, обнесенной колючей проволокой. Вокруг —
десятки километров дремучего елового леса.
Зона особого режима — для
самых отъявленных. Заключенные там ходят в полосатой форме. Вся их одежда —
ватники, штаны, даже шапки-ушанки — скроена из серо-бурой, в широкую темную
полоску, ткани.
Зэки время от времени
устраивали побеги. Схема была стандартная — ночью они захватывали и выводили из
строя маленькую подстанцию, дающую электричество. Поселок погружался во тьму, а
зэки в это время драпали.
Я сидел в темной комнате у
окна, положив подбородок на холодный подоконник, и любовался осветительными
ракетами. На несколько коротких мгновений они заливали улицу дрожащим светом,
выхватывая из черноты соседний барак, угрюмые очертания вековых елей и маленькие
бегущие силуэты с автоматами, а потом всё снова тонуло в кромешной, чернильной
тьме.
С Васей нас познакомила
любовь к музыке. Любовь не исполнительского, а сугубо меломанского
происхождения.
Много раз уже я убеждался
в том, что одинаково сильная любовь к одним и тем же музыкальным произведениям
далеко не всегда означает какую-то действительную духовную близость.
Удивительно, но иногда приходится, пережив совместный восторг от услышанного,
обнаруживать потом полную чуждость во всем остальном. Музыка — слишком широкий
знаменатель, чтобы гарантировать серьезные точки соприкосновения.
Однако с Василием вышло
по-другому. За совместным прослушиванием раннего King Crimson я распознал в
Савине энциклопедическую эрудированность, и поначалу меня привлекло в нем именно
это. Вася был кладезем информации по многим интересующим меня темам —
астрономия, история государства, происхождение жизни, химия, арт-рок... Получать
все сведения можно было не сходя с места, следовало лишь не скупиться на
вопросы.
При этом эрудит не имел
даже банального высшего образования.
— Как же так получилось,
что ты без диплома-то остался?
— Меня в Питере три
института брали. Я в Техноложку пошел. Да на третьем курсе бросить пришлось.
— Почему?
— Жить надо было как-то...
С отцом поссорился. Ребенок родился ... Пошел работать.
— И кем работал?
— Кровельщиком,
паркетчиком. Бетонщиком... Потом уж на завод наш устроился.
В свободное от работы
время Вася подрабатывал сборкой и починкой компьютеров. Вникая во все, за что
брался, макcимально глубоко, штудируя все доступные источники, Вася и здесь был
лучшим. Все программисты и компьютерщики города, услышав пароль: «Так сказал
Вася», уважительно смолкали.
Позже мне открылись в
Савине и другие, более глубокие черты. Крайняя, почти патологическая честность,
полное отсутствие корыстности и честолюбия сделали его неспособным к продвижению
по социальной лестнице. Мне не раз приходило в голову, что природа установила на
его способности некий предохранитель, не допускающий их применения с неправедной
целью. Нетрудно представить, чего мог бы добиться алчный негодяй, обладающий
Васиными способностями... За все в этой жизни надо платить, думалось мне, и за
возможность наслаждаться таким подарком, как филигранный интеллект и
феноменальная память, Вася платит немалую цену: обладая бриллиантом, он вынужден
держать его взаперти.
Когда мне минуло четыре
года, мама лежала в районной больнице: совсем скоро ей надо было рожать. Мы с
бабушкой сидели дома, а отец был на дежурстве в штабе. Он не должен был
дежурить, попросили подмениться.
Длинные зимние
северные вечера, неотличимые от ночи... Мы с бабкой ждали отца на ужин, и
услышав шаги во дворе, я прятался под стол, чтобы папа искал меня. Но раз за
разом это оказывался не он, и посидев под столом, я вылезал.
Потом кто-то пришел
и сообщил, что отца убили. Я сидел под столом и слышал отголоски разговора в
прихожей.
Солдат-таджик схватил из
пирамиды автомат с полным боезарядом и выбежал из казармы. Часовой на вышке
видел человека с автоматом в руках, бегущего через плац к штабу в одной
гимнастерке. По инструкции часовой должен был стрелять, но молоденький
срочник-москвич замешкался, и таджик скрылся в дверях штаба.
В штабе было трое
офицеров. Когда распахнулась дверь и раздался грохот «калашникова», никто ничего
не успел сделать.
Отец погиб сразу — три
автоматные очереди: по ногам, груди и голове. Ему было двадцать семь лет.
После таджик застрелился
сам.
Вбежавшие в штаб люди
сквозь завесу порохового дыма увидели лежащие тела в изорванных кителях, а под
ногами — таджика, корчащегося на полу среди дымящихся гильз, сжимающего в руках
автомат с пустым магазином.
Отца хоронили морозным
декабрьским днем, с воинскими почестями и салютом из автоматов. Меня на похороны
не взяли — я был на новогоднем утреннике в детском саду. На фотографии — мрачный
малыш в костюме медвежонка. Это я...
Вскоре мама родила —
крепкого, крупного мальчика. Его назвали в честь отца.
Но через три месяца мой
брат умер от сепсиса в районной больнице, и рядом с отцовской могилой появился
маленький холмик с деревянной пирамидкой.
Не знаю, чего стоило тогда
моей маме придти в себя после пережитого. Я был слишком мал, чтобы по-настоящему
осознавать ситуацию. Раннее детство — это жужжащее, пестрое кино, в котором
только физическая боль и сугубо личная обида могут заставить тебя по-настоящему
участвовать в происходящем. В остальном это игра образов, один из которых — ты
сам.
Недавно Вася купил машину.
Тщательно изучил ее устройство, отрегулировал двигатель, заливал самое дорогое
масло.
— Я всегда мечтал быть
летчиком. Не пропустили по зрению. — говорил он, прижимая к полу педаль газа и
спокойно глядя на дорогу, головокружительно рвущуюся под капот.
Впервые я ехал с Васей
пару лет назад. Он сам предложил подвезти меня к поезду — я уезжал в короткую
командировку. Ехать было километров семьдесят.
— Доедем за полчаса. —
заверил меня Вася. Я усомнился, но когда мы выехали за город и с бешеной
скоростью помчались по ухабистому асфальту, сомнения пропали. Доедем мы,
пожалуй, и быстрее. В том случае, если доедем вообще...
Я хотел было
пристегнуться, но посмотрел на Васю и решил не действовать ему на нервы.
— Ты не бойся... — обронил
Василий, почуяв мои опасения. — У меня новые тормозные колодки и самая лучшая
резина... К тому же, — успокоил он меня, — при лобовом столкновении без разницы
— ехать со скоростью сто шестьдесят километров или сто. Все равно — труп.
— Спасибо... Все же
время-то для маневра на такой скорости сокращается.
Вася кивнул:
— Это верно.
Однако скорость не сбавил.
Надо отдать ему должное —
при экстремальном скоростном режиме Вася на рожон не лез, на поворотах не
обгонял. Но для езды с таким водителем нужен определенный уровень фатализма...
Скоро Васину машину,
помноженную на его же безотказность, стали эксплуатировать многие. Стоило только
попросить Васю — и он вез за сотню, за двести, триста километров, делая это
практически бесплатно, не всегда покрывая даже собственные расходы на бензин.
Когда я спросил — зачем он это делает, Вася улыбнулся.
— Они думают, что я
дурачок, которого можно использовать. Спешат делать дела с помощью
подвернувшегося идиота, которым в глубине души меня считают... А мне интересно
наблюдать за всем этим.
Помолчал и добавил:
— К тому же — если я
кому-то помог, значит я в стопроцентном выигрыше...
Маме как вдове
военнослужащего дали квартиру в райцентре под Ленинградом. Она поехала
устраиваться, а я временно остался у ее родителей — своих северных деда и бабки.
Здесь я прожил год. Одно
из самых ярких впечатлений того времени — женская баня. Меня туда брала с собой
бабушка. Она сочла меня четырехлетним недотепой, ничего не понимающим в
женщинах... Напрасно! К женскому телу я уже тогда питал самый живой интерес.
Поэтому банный день был для меня праздником. В моечной, на огромных деревянных
скамьях, сидели голые женщины, облепленные мыльной пеной, распустив по
распаренной розовой коже мокрые волосы, и с усмешкой смотрели на меня. Я же,
открыв рот, бродил меж скамеек и созерцал окружавшее меня великолепие.
Гигантские формы чудовищно толстой старухи вызывали не меньший интерес, чем
нежно-смуглые соски на мячиках девчачьих грудей.
Бабушка вскоре поняла
причины моей любви к гигиене, и в баню я стал ходить с дедом. В мужской день...
Это было уже не так интересно.
Наконец я переехал к маме.
В Архангельскую к бабке с
дедом я ездил каждое лето. С десяти лет меня уже отпускали одного — сажали на
поезд, снабдив вареными яйцами и курицей (традиционное дорожное сочетание;
довольно мрачное, если вдуматься: жареная мать и сваренные вкрутую неродившиеся
дети), и я ехал, слушая разговоры взрослых пьяных попутчиков, глядя через
грязное вагонное стекло на пролетавшие мимо еловые перелески.
Деревенских друзей у меня
там почему-то не было, и я слонялся по бревенчатому дому, в котором все было
огромным — подполье в полтора человеческих роста, чердак, дровяной сарай...
Дом стоял на берегу
небольшой северной речки, через которую тянулся мост — деревянные дощатые
мостки, снабженные перилами и натянутые с помощью металлических тросов на высоте
нескольких метров. Когда-то по речке сплавляли лес, и теперь её дно усеяно
склизлыми топляками, громоздящимися в глубине, покрытыми зеленой шевелящейся
порослью. Прозрачная вода бежала над ними — дальше, на Север, к холодному морю,
а я стоял на гибком скрипучем мосту, как на гигантских качелях, и казалось, что
из глубины кто-то смотрит на меня, смутно знакомый и страшный; замирая от
сладкого ужаса, сжимая деревянные поручни, я ждал, когда ледяная истома станет
нестерпимой и тогда бросался бежать по мосту, грохоча плохо прибитыми,
потемневшими досками...
Во дворе дома стояла
летняя кухня — аккуратный сарайчик с печкой. В нем я проводил основную часть
времени, сочиняя игры, в которых играл роли всех персонажей одновременно. Возле
затянутого полиэтиленовой пленкой окна плел свои сети паук— крестовик. Я ловил
толстых изумрудных слепней, словно присыпанных золотой пылью, скручивал их
крылья в жгутики и бросал в паутину...
Год пролетал за годом, и
каждое лето, покидая Архангельскую перед школой, я заезжал на могилы отца и
брата. Последний раз это было семнадцать лет назад. Потом умер дед, бабушка
ослепла, и мы забрали ее к себе. Огромный бревенчатый дом, в котором прошла
часть моего детства, построенный не на одну сотню лет, через полгода сгорел
дотла. В том краю для меня остались лишь могилы да свежее пепелище.
Желание съездить туда
стало посещать меня после тридцати. Последний же год я думал о поездке в
Архангельскую область все чаще и чаще, а ближе к лету окончательно решил — надо
ехать.
..................................................................
Окончание
«Любовь и смерть» —
«Две родины» —
«Мы — боги» —
«В больнице» —
«Сны санитара Антипьева» —
«Осенний джаз» —
«Все есть» | 
