ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Артем ФРОЛОВ (Сержант Лебядкин)


РАССКАЗЫ

ДВЕ РОДИНЫ

 

На своей первой родине, в Архангельской области, я не был лет семнадцать. Там я родился и жил до пяти лет. Там же погиб и похоронен мой отец. Рядом с ним лежит мой родной брат, умерший трех месяцев от роду. Отцу не суждено было его увидеть.

Кладбище, на котором лежат отец и брат — огромное, заросшее высокими елями пространство, уходящее вдаль беспорядочной щетиной оград и крестов.

Отец был единственным мальчиком из четверых детей в донской казачьей семье. Имена дедов и прадедов, их привычки, особенности характера, эпизоды жизни передавались из поколения в поколение, и предки всегда были почти осязаемыми, живыми людьми, отлучившимися ненадолго по делам. Мои тетки — все до одной любимые — рассказывали мне сызмальства эти фамильные предания.

Второй своей родиной я привык считать Ростовскую область, побережья переменчивого Дона — то быстрого, узкого, несущего светло-зеленую воду сильными стремнинами, то расстеленного спокойной гладью на песчаных косах, в берегах, покрытых желтой, выжженной, горькой травой. Я родился не здесь, но оказался привязан к этим местам сотнями лет глубинной памяти.

 Отец назвал меня в честь прапрадеда, донского казака. Прадед мой погиб в восемнадцатом году под Луганском, в боях против «новой жизни»; старинная фотография хранит его облик — в гимнастерке, с лихо задранной на затылок фуражкой и выпущенным из-под неё чубом. Карие глаза смотрят упрямо и весело. Рядом с ним сидит его жена — моя прабабка — беременная моим дедом.

Дед прошел Отечественную Войну до Берлина. Есть и его фотография в военной форме: с двумя боевыми товарищами он стоит в кителе и с орденскими планками на груди, а позади — аккуратные немецкие домики.

После школы мой отец поступил в военное училище.

Был 1969 год, когда курсантом он встретил мою мать в Няндоме — архангельском железнодорожном райцентре. Там же спустя два года родился я.

 

С тех пор минуло тридцать пять лет. У меня в гостях Вася Савин. Мы пьем третий настой оолонга с женьшенем.

— Бог — это информация... — говорит Вася.

Пожалуй, среди моих знакомых нет человека с развитым более, чем у Савина, интеллектом.

При этом Вася трудится на заводе рабочим. Правда, рабочим высококвалифицированным, шестого разряда, но это мелочи по сравнению с тем, на что Савин действительно способен. Думаю, на заводе вряд ли отыщется инженер, лучше Васи разбирающийся в тонкостях нефтепереработки.

 Вася не любит рассказывать о своих достижениях. Но как-то однажды он разоткровенничался:

 — В школе учительница химии освободила меня от уроков. Сказала: мне тебя нечему учить.

В словах его нет ни тени бахвальства. Он лишь констатирует факт. Больше того: по отношению к себе Вася всегда строг и категоричен. Впрочем, как и к другим.

Отточенная бритва его интеллекта не щадит никого, но и самого себя он не пожалеет.

Однако если что-то было — то было, против фактов не попрёшь:

— На областной олимпиаде по химии я занял первое место, и меня отправили на всесоюзную, в Москву.

Я изумляюсь. В сотый раз.

— Ни фига себе! На всесоюзную... Это что же: со всей страны собрались химические вундеркинды и сошлись в смертельной схватке?

— Ну, в общем, да... Это было уже серьезно. Для подготовки каждому участнику давали консультанта — кандидата химических наук.

— Ну, и?.. Какое место занял?

Я не сомневаюсь, что Вася занял первое.

Он равнодушно отвечает:

— Да засудили меня. Отдали золотую медаль одному чуваку — сыну какого-то посла. Я хотел тогда апелляцию подать, да плюнул на это дело... И вернулся домой, в Череповец.

Роста Вася высокого — два метра. Но даже для такого роста голова его кажется слишком большой — здоровенный лоб, плавно переходящий в уже изрядно пробивающуюся, раннюю лысину. На лысине в разные стороны торчат светлые волосы, над ушами обрамляя более густой порослью — Вася обычно не утруждает себя приведением прически в порядок. Крупные черты лица живописно дополняются светлыми глазами, глядящими спокойно и вместе с тем тяжело. Некоторая тяжесть взгляда рождена, мне кажется, всё той же избыточной интеллектуальной деятельностью, чересчур мощной памятью, слишком ясным пониманием неких вещей, не всегда доступных обычному человеку в силу их сложности.

 

После окончания военного училища моего отца направили служить во внутренние войска, замполитом в поселок Липово, затерянный в глухих архангельских лесах. Поселок состоял из двух бараков, в которых жили офицеры со своими семьями, детского сада, военной части с казармами и зоны особого режима, обнесенной колючей проволокой. Вокруг — десятки километров дремучего елового леса.

Зона особого режима — для самых отъявленных. Заключенные там ходят в полосатой форме. Вся их одежда — ватники, штаны, даже шапки-ушанки — скроена из серо-бурой, в широкую темную полоску, ткани.

Зэки время от времени устраивали побеги. Схема была стандартная — ночью они захватывали и выводили из строя маленькую подстанцию, дающую электричество. Поселок погружался во тьму, а зэки в это время драпали.

Я сидел в темной комнате у окна, положив подбородок на холодный подоконник, и любовался осветительными ракетами. На несколько коротких мгновений они заливали улицу дрожащим светом, выхватывая из черноты соседний барак, угрюмые очертания вековых елей и маленькие бегущие силуэты с автоматами, а потом всё снова тонуло в кромешной, чернильной тьме.

 

С Васей нас познакомила любовь к музыке. Любовь не исполнительского, а сугубо меломанского происхождения.

Много раз уже я убеждался в том, что одинаково сильная любовь к одним и тем же музыкальным произведениям далеко не всегда означает какую-то действительную духовную близость. Удивительно, но иногда приходится, пережив совместный восторг от услышанного, обнаруживать потом полную чуждость во всем остальном. Музыка — слишком широкий знаменатель, чтобы гарантировать серьезные точки соприкосновения.

Однако с Василием вышло по-другому. За совместным прослушиванием раннего King Crimson я распознал в Савине энциклопедическую эрудированность, и поначалу меня привлекло в нем именно это. Вася был кладезем информации по многим интересующим меня темам — астрономия, история государства, происхождение жизни, химия, арт-рок... Получать все сведения можно было не сходя с места, следовало лишь не скупиться на вопросы.

При этом эрудит не имел даже банального высшего образования.

— Как же так получилось, что ты без диплома-то остался?

— Меня в Питере три института брали. Я в Техноложку пошел. Да на третьем курсе бросить пришлось.

— Почему?

— Жить надо было как-то... С отцом поссорился. Ребенок родился... Пошел работать.

— И кем работал?

— Кровельщиком, паркетчиком. Бетонщиком... Потом уж на завод наш устроился.

В свободное от работы время Вася подрабатывал сборкой и починкой компьютеров. Вникая во все, за что брался, макcимально глубоко, штудируя все доступные источники, Вася и здесь был лучшим. Все программисты и компьютерщики города, услышав пароль: «Так сказал Вася», уважительно смолкали.

Позже мне открылись в Савине и другие, более глубокие черты. Крайняя, почти патологическая честность, полное отсутствие корыстности и честолюбия сделали его неспособным к продвижению по социальной лестнице. Мне не раз приходило в голову, что природа установила на его способности некий предохранитель, не допускающий их применения с неправедной целью. Нетрудно представить, чего мог бы добиться алчный негодяй, обладающий Васиными способностями... За все в этой жизни надо платить, думалось мне, и за возможность наслаждаться таким подарком, как филигранный интеллект и феноменальная память, Вася платит немалую цену: обладая бриллиантом, он вынужден держать его взаперти.

 

Когда мне минуло четыре года, мама лежала в районной больнице: совсем скоро ей надо было рожать. Мы с бабушкой сидели дома, а отец был на дежурстве в штабе. Он не должен был дежурить, попросили подмениться.

 Длинные зимние северные вечера, неотличимые от ночи... Мы с бабкой ждали отца на ужин, и услышав шаги во дворе, я прятался под стол, чтобы папа искал меня. Но раз за разом это оказывался не он, и посидев под столом, я вылезал.

 Потом кто-то пришел и сообщил, что отца убили. Я сидел под столом и слышал отголоски разговора в прихожей.

 

Солдат-таджик схватил из пирамиды автомат с полным боезарядом и выбежал из казармы. Часовой на вышке видел человека с автоматом в руках, бегущего через плац к штабу в одной гимнастерке. По инструкции часовой должен был стрелять, но молоденький срочник-москвич замешкался, и таджик скрылся в дверях штаба.

В штабе было трое офицеров. Когда распахнулась дверь и раздался грохот «калашникова», никто ничего не успел сделать.

Отец погиб сразу — три автоматные очереди: по ногам, груди и голове. Ему было двадцать семь лет.

После таджик застрелился сам.

Вбежавшие в штаб люди сквозь завесу порохового дыма увидели лежащие тела в изорванных кителях, а под ногами — таджика, корчащегося на полу среди дымящихся гильз, сжимающего в руках автомат с пустым магазином.

 

Отца хоронили морозным декабрьским днем, с воинскими почестями и салютом из автоматов. Меня на похороны не взяли — я был на новогоднем утреннике в детском саду. На фотографии — мрачный малыш в костюме медвежонка. Это я...

Вскоре мама родила — крепкого, крупного мальчика. Его назвали в честь отца.

Но через три месяца мой брат умер от сепсиса в районной больнице, и рядом с отцовской могилой появился маленький холмик с деревянной пирамидкой.

Не знаю, чего стоило тогда моей маме придти в себя после пережитого. Я был слишком мал, чтобы по-настоящему осознавать ситуацию. Раннее детство — это жужжащее, пестрое кино, в котором только физическая боль и сугубо личная обида могут заставить тебя по-настоящему участвовать в происходящем. В остальном это игра образов, один из которых — ты сам.

 

Недавно Вася купил машину. Тщательно изучил ее устройство, отрегулировал двигатель, заливал самое дорогое масло.

— Я всегда мечтал быть летчиком. Не пропустили по зрению. — говорил он, прижимая к полу педаль газа и спокойно глядя на дорогу, головокружительно рвущуюся под капот.

Впервые я ехал с Васей пару лет назад. Он сам предложил подвезти меня к поезду — я уезжал в короткую командировку. Ехать было километров семьдесят.

— Доедем за полчаса. — заверил меня Вася. Я усомнился, но когда мы выехали за город и с бешеной скоростью помчались по ухабистому асфальту, сомнения пропали. Доедем мы, пожалуй, и быстрее. В том случае, если доедем вообще...

Я хотел было пристегнуться, но посмотрел на Васю и решил не действовать ему на нервы.

— Ты не бойся... — обронил Василий, почуяв мои опасения. — У меня новые тормозные колодки и самая лучшая резина... К тому же, — успокоил он меня, — при лобовом столкновении без разницы — ехать со скоростью сто шестьдесят километров или сто. Все равно — труп.

— Спасибо... Все же время-то для маневра на такой скорости сокращается.

Вася кивнул:

— Это верно.

Однако скорость не сбавил.

Надо отдать ему должное — при экстремальном скоростном режиме Вася на рожон не лез, на поворотах не обгонял. Но для езды с таким водителем нужен определенный уровень фатализма...

Скоро Васину машину, помноженную на его же безотказность, стали эксплуатировать многие. Стоило только попросить Васю — и он вез за сотню, за двести, триста километров, делая это практически бесплатно, не всегда покрывая даже собственные расходы на бензин. Когда я спросил — зачем он это делает, Вася улыбнулся.

— Они думают, что я дурачок, которого можно использовать. Спешат делать дела с помощью подвернувшегося идиота, которым в глубине души меня считают... А мне интересно наблюдать за всем этим.

Помолчал и добавил:

— К тому же — если я кому-то помог, значит я в стопроцентном выигрыше...

 

Маме как вдове военнослужащего дали квартиру в райцентре под Ленинградом. Она поехала устраиваться, а я временно остался у ее родителей — своих северных деда и бабки.

Здесь я прожил год. Одно из самых ярких впечатлений того времени — женская баня. Меня туда брала с собой бабушка. Она сочла меня четырехлетним недотепой, ничего не понимающим в женщинах... Напрасно! К женскому телу я уже тогда питал самый живой интерес. Поэтому банный день был для меня праздником. В моечной, на огромных деревянных скамьях, сидели голые женщины, облепленные мыльной пеной, распустив по распаренной розовой коже мокрые волосы, и с усмешкой смотрели на меня. Я же, открыв рот, бродил меж скамеек и созерцал окружавшее меня великолепие. Гигантские формы чудовищно толстой старухи вызывали не меньший интерес, чем нежно-смуглые соски на мячиках девчачьих грудей.

Бабушка вскоре поняла причины моей любви к гигиене, и в баню я стал ходить с дедом. В мужской день... Это было уже не так интересно.

Наконец я переехал к маме.

В Архангельскую к бабке с дедом я ездил каждое лето. С десяти лет меня уже отпускали одного — сажали на поезд, снабдив вареными яйцами и курицей (традиционное дорожное сочетание; довольно мрачное, если вдуматься: жареная мать и сваренные вкрутую неродившиеся дети), и я ехал, слушая разговоры взрослых пьяных попутчиков, глядя через грязное вагонное стекло на пролетавшие мимо еловые перелески.

Деревенских друзей у меня там почему-то не было, и я слонялся по бревенчатому дому, в котором все было огромным — подполье в полтора человеческих роста, чердак, дровяной сарай...

Дом стоял на берегу небольшой северной речки, через которую тянулся мост — деревянные дощатые мостки, снабженные перилами и натянутые с помощью металлических тросов на высоте нескольких метров. Когда-то по речке сплавляли лес, и теперь её дно усеяно склизлыми топляками, громоздящимися в глубине, покрытыми зеленой шевелящейся порослью. Прозрачная вода бежала над ними — дальше, на Север, к холодному морю, а я стоял на гибком скрипучем мосту, как на гигантских качелях, и казалось, что из глубины кто-то смотрит на меня, смутно знакомый и страшный; замирая от сладкого ужаса, сжимая деревянные поручни, я ждал, когда ледяная истома станет нестерпимой и тогда бросался бежать по мосту, грохоча плохо прибитыми, потемневшими досками...

Во дворе дома стояла летняя кухня — аккуратный сарайчик с печкой. В нем я проводил основную часть времени, сочиняя игры, в которых играл роли всех персонажей одновременно. Возле затянутого полиэтиленовой пленкой окна плел свои сети паук— крестовик. Я ловил толстых изумрудных слепней, словно присыпанных золотой пылью, скручивал их крылья в жгутики и бросал в паутину...

Год пролетал за годом, и каждое лето, покидая Архангельскую перед школой, я заезжал на могилы отца и брата. Последний раз это было семнадцать лет назад. Потом умер дед, бабушка ослепла, и мы забрали ее к себе. Огромный бревенчатый дом, в котором прошла часть моего детства, построенный не на одну сотню лет, через полгода сгорел дотла. В том краю для меня остались лишь могилы да свежее пепелище.

Желание съездить туда стало посещать меня после тридцати. Последний же год я думал о поездке в Архангельскую область все чаще и чаще, а ближе к лету окончательно решил — надо ехать.

..................................................................

Окончание

Детальное описание купить пластиковый потолочный карниз на сайте.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com