|
РАССКАЗЫ
ДВЕ РОДИНЫ
Окончание. Начало
здесь.
..................................................................
Двинуться собирался на
поезде Санкт-Петербург — Архангельск. До Няндомы ехать часов двенадцать. Но
Вася, узнав о моих планах, вдруг сказал:
— Могу тебя свозить.
— Ты серьезно?
— Не вопрос.
— Неудобно как-то... Ехать
далеко.
— Я же сам тебе предлагаю.
Предложение было
интересное. В такую даль на автомобиле я никогда не ездил. По затратам на бензин
получалось не дороже поезда. К тому же в хорошей компании — почему бы и нет?
И мы решили ехать.
Рано утром Вася подрулил к
моему дому на чистой, до блеска вымытой машине. Фиолетовая окраска отливала на
восходящем июльском солнце нежно-сиреневым, почему-то навевая глупые мысли о
первой любви и белых фартуках восьмиклассниц.
Загружая в багажник
лопаты, тяпку и малярные кисти, а также запас воды и провизии, я спросил:
— Давно хотел узнать — как
у машины цвет называется?
Вася ответил, как всегда,
небрежно, но голос его заметно потеплел:
— «Фея»... Из-за цвета и
купил её. Нравится?
— Ты извини, мне кажется,
что он немного женский.
— Эт мне плевать...
Согласно плану первым
этапом путешествия был бросок из Ленинградской области в Вологодскую, до
районного центра Вытегра. Там предполагалось осмотреться на месте и двинуться
дальше, в Архангельскую область, через старинный город Каргополь — в родную
Няндому.
До Вологодчины мы доехали
без приключений. Тут асфальт закончился и началась грунтовая дорога,
напоминающая сильно увеличенную в размерах стиральную доску. Скорость нашего
движения резко снизилась. Вася нервничал, пытаясь наддать газу — его раздражал
медленно плывущий пейзаж — но ужасающий грохот в подвеске не давал разогнаться.
Солнце давно встало и
висело высоко в небе. Позади нас тянулся высокий пыльный столб, оседавший на
жухлых кустах вдоль дороги. Спасаясь от жары в раскаленной машине, мы опустили
стекла, надеясь на приток свежего воздуха, но результат получался обратный:
дорожная серая пыль оставалась на зубах, волосах и одежде.
За час мы проехали
километров тридцать, а дорога становилась все хуже. Мелкие рытвины сменились
ямами. По днищу «Феи» то и дело скрежетали булыжники.
Вася заглушил кипящий
двигатель и развернул карту автомобильных дорог.
— Надо же! — удивился он.
— Федеральная трасса!
Навстречу по федеральной
трассе колыхался пыльный «Москвич». В ответ на наши махания он потявкал и
остановился. Две говорливые потные тетки, заплывшие крепким жирком,
выкарабкались наружу и сообщили неутешительные вести: дорога лучше не будет, до
Вытегры еще километров сорок.
Мы приуныли и поволоклись
дальше.
На одной из канав отлетел
отбойник правого крыла, и теперь каждый ухаб отзывался над колесом резким
ударом. Мы нервничали и стали страшно материться, чего раньше не бывало в наших
интеллектуальных беседах.
Периодически попадались
сонные деревни: черные, полусгнившие, навалившиеся друг на друга сараи, баба с
голыми толстыми плечами, бредущая в грязном сарафане за коровой, сизолицые
мужики, провожавшие нас тусклыми взглядами.
Наконец показалась Вытегра
— районный центр, в котором имелись два сельпо, обилие куриц, а главное —
асфальтовое покрытие. Соскучавшая по высоким оборотам «Фея» визгнула покрышками,
вихрем пролетела по центральной улице и мы оказались на обрывистом берегу
широкой реки.
После трапезы вареными
яйцами с хлебом и чаем из термоса настроение улучшилось. Мы сидели под березами
у автомобильного моста, по которому с ревом проносились лесовозы. Ветер с реки
шевелил остатки волос на макушке Савина.
— Что дальше, командир? —
я затолкал в рюкзак термос.
— Вариантов два: ехать
через Карелию — дорога там хорошая, но это дольше, или двинуть в сторону Вологды
— где-то там должен быть поворот на Каргополь.
Мы вышли на дорогу. У
мотоцикла возился мужичок, пытаясь приладить к коляске огромный куль лохматой,
вонючей пакли.
— На Каргополь? — он
поднял к нам темно-коричневое лицо, изнизанное морщинами. — Есть дорога. Как
через железку переедешь, так влево забирай и двигай, прямо до Каргополя и
доедешь.
— А как там дорога?
Проехать-то можно?
Мужичок распрямился и
оглядел Васины белые брюки, радужные очки и футболку с иероглифами. Посопел
мохнатыми ноздрями и важно кивнул головой:
— Проедешь. Все
проезжают...
Волосы на его голове и
пакля, привязанная к мотоциклу, были одного цвета.
— Сначала грунтовка будет
— килОметров сорок, а потом уж хОрошая дорога, асфальт...
Заводя двигатель, Вася
весело подмигнул мне:
— Ну что, навстречу новым
приключениям? — и тронул с места.
Его слова оказались
пророческими.
Свернув с трассы, мы
двинулись по лесной дороге в направлении, указанном аборигеном. Первые десять
километров дорога была вполне приличной — после броска на Вытегру мы ощущали
себя опытными путешественниками, которых непросто сбить с толку, и хладнокровно
двигались дальше. Потом появились заметные ямы; окружавшие дорогу деревья стали
выше и придвинулись с обеих сторон, заслоняя солнечный свет. Когда встретилась
первая лужа, полностью перегородившая проезд, я усомнился в том, что этот путь
достаточно проходим.
— Ничего, первые сорок
километров, а потом уж хОрошая дорога. — процитировал Вася и осторожно
форсировал канаву.
Следующим препятствием
оказался ручей, через который перекинуты были две старые шпалы.
— Вась! Это не та
дорога...
— Погоди... Уже тридцать
два километра проехали. Еще чуть-чуть — и будет асфальт.
Я с замиранием сердца
смотрел из окна, как колеса проезжают по черным шпалам. Вокруг была непроходимая
чаща. В густой траве метнулся какой-то зверек — не то заяц, не то крыса.
Вася упрямо смотрел
вперед, вцепившись в руль — за каждым кустом ему чудился желанный асфальт.
Впереди была глубокая
колея. Машина медленно двигалась, то и дело цепляясь брюхом за грунт. Мы
находились в густом лесу, но ощущения девственной, чистой природы не возникало;
нас окружали темные, сырые заросли, в которых царило, казалось, настроение
упадка, разложения, чуждости. Если и живет в вологодских лесах какая-то нечисть,
то именно здесь — подумалось вдруг, и от этого чувство тревоги усилилось во мне
многократно.
«Фея» меж тем
вскарабкалась на дряхлый деревянный мостик, по виду построенный еще во времена
второй мировой войны. В центре его лесные бабочки устроили какую-то свою, только
им понятную вакханалию: целые полчища этих темных, жирных тварей, больших и
маленьких, угрюмо и деловито кружились над мостиком. С десяток их влетело в окна
и заметалось в салоне, стукаясь жесткими телами в лобовое стекло и в наши с
Васей головы.
— Тьфу ты, пропасть! —
вскричал Савин, оскалив зубы. По вискам его текли грязные струйки пота, мешаясь
с дорожной пылью. — Тридцать восемь километров! Сейчас, сейчас!!
До моего сознания стало
доходить, что мы пропали. Мы застрянем здесь, в этом поганом месте, за сорок
километров от трассы, будем сожраны гнусом и мерзкими бабочками, а в лучшем
случае — выберемся отсюда, стойко утратив психическое здоровье. Вася, очевидно,
околдован — иначе он никогда бы не забрался в эту ужасную чащу...
— Вася!! — закричал я. —
Надо возвращаться!
— Тридцать восемь пятьсот!
Сейчас!
— Вася! Посмотри вперед!
Мы не проедем!
Вася притормозил и
вгляделся в дорогу. Глубокая колея черными ямами пропадала в буреломе.
До сих пор не пойму, как
нам удалось развернуться. Видимо, Васино искусство и сила духа взяли верх над
колдовским мороком...
Обратный путь до трассы
занял два часа. В целом же благодаря нашему неразумию и оборотню с паклей мы
потеряли пять.
Ближе к вечеру добрались
до Карелии, встретившей нас сосновым тенистым благоуханием и гладкими дорогами.
Дневные приключения истощили эмоциональные силы экспедиции, и мы ехали молча.
Вася ожесточенно давил на газ. Я сонно смотрел в окно, иногда передергиваясь при
мысли о бабочках.
Когда началась
Архангельская область, дорога снова ухудшилась. Но довольно быстро мы прибыли в
Каргополь — старинный город, лежащий на берегу прихотливо изогнувшейся Онеги. Мы
с Васей выпали из машины, покрытые с ног до головы коркой засохшего пота и пыли.
На город опускалась белая
ночь, и над куполами церквей сгущалась легкая дымка. Три храма стояли на большой
поляне, покрытой сочной зеленой травой. По аллеям под старыми липами гуляли
молоденькие девушки, с любопытством поглядывая на нас.
Мы медленно брели меж
церквей, вдыхая свежий прозрачный воздух. Царившая здесь атмосфера была насыщена
покоем, какой-то неизъяснимой, бессловной благостью... Был то контраст после
поганого леса и оргии бабочек, а может, и вправду Каргополь — волшебный город,
уж не знаю. Мне захотелось сесть в траву, привалившись к стенам древнего храма,
и блаженно глядеть на дымную поверхность Онеги, ни о чем не думая...
Но Вася был неумолим.
— Пора, пора! Надо ехать.
Действительно, близилась
полночь, а нам еще предстояло добраться до конечного пункта.
Последний отрезок пути
прошел без приключений, и спустя час мы прибыли к месту моего рождения.
Заспанная тетка в спортивных штанах и футболке с растянутым воротом, зевая,
открыла двери привокзальной гостиницы и выдала нам по ключу с биркой. Номер, в
котором сгустился запах всех предыдущих постояльцев и многих поколений
тараканьего братства, принял мое утомленное тело.
Через минуту я погрузился
в глухой сон.
Утром на кладбище Вася
помог мне привести в порядок могилы, заросшие травой, прорубить густой шиповник,
опутавший облупленную оградку и ушел, тактично сославшись на дела в машине.
Отцовское лицо, знакомое
по детским воспоминаниям, таким далеким, что казалось, не разобрать, где сон, а
где — обрывки памяти, смотрело с эмалевого овала. На холмике рядом фотографии не
было — только даты, обозначившие короткую жизнь брата.
С четырех лет мне мягко,
но настойчиво внушали: ты — донской казак, носитель простой, но гордой фамилии;
единственный мужчина — продолжатель старинного рода... Я вырос с привычным
осознанием этого, не думая — хорошо это, плохо ли; такова была данность жизни,
её исходная, незыблемая константа, всегда находящаяся где-то глубоко во мне.
Ощущать себя «последним из
могикан»... Быть острием огромной древней пирамиды, созданной жизнями предков,
уходящей основанием в тьму бесконечного прошлого... Острием, раздвигающим ткань
тревожного времени, опирающимся на ушедших, но давших тебе жизнь, а потому —
незримо живущих. И двигаться легче, пока помнишь предков; а оторван от них — ты
игла без руки, наконечник без древка, огонь, горящий без фитиля...
Я сидел у двух холмиков,
большого и маленького, и мне казалось — я снова там, где не был бесконечно
долго; и теперь вернулся насовсем, навечно, крепко-накрепко сросся с тем, что
никогда меня не отпустит; внутри тихо дрожали тоска и радость, нежность и
запоздалая боль.
В машине мы почти не
разговаривали. Вася вертел баранку, ловко петляя по извивам мягкой песчаной
рыжей дороги, и лишь иногда задавал короткие вопросы относительно маршрута. Я
скользил глазами по утопающим в мшистой перине молоденьким елкам, ощущая в себе
новые поселившиеся чувства... И вдруг возникшая за поворотом картинка заставила
ёкнуть сердце: пересохшая речка с торчащими из воды топляками... Висящий в
воздухе узкий дощатый мост... Взгляд привычно скользнул на противоположный берег
— туда, где всегда стоял знакомый бревенчатый дом.
Но его там не было.
— Здесь. — голос мой
слегка пресекся, и я взялся за ручку двери.
— Кажется, сейчас что-то
будет... — Савин показал глазами на небо. Ветер необычно быстро гнал облака на
юг, над горизонтом сворачивалось и клубилось иссиня-черным, по дороге кружились
столбики песка с опилками.
— Пойдешь со мной?
Вася отрицательно качнул
головой.
— Иди. Я подожду...
Перейдя через мост, я
медленно приближался к пепелищу.
Небо темнело с каждой
секундой, вокруг с громким щелканьем стали падать крупные капли.
Заросли травы скрывали
фундамент и остов огромной полуразобранной печи. Перекосившаяся, чудом не
сгоревшая летняя кухня смотрела на меня мутным оконцем, затянутым грязной
полиэтиленовой пленкой — той самой, на которой я ловил изумрудных слепней...
Вместе с первым ударом грома, прокатившемся над рекой, я перешагнул вросшее в
землю черное бревно, постоял, проведя рукой по тёмной стене сарая... И пошел
обратно, не оглядываясь.
Раскаты грома раздавались
один за другим, и ливень усиливался с каждым моим шагом. А когда я ступил на
дощатый мост, над головой моей разодралась узкая щель белого света, всё вокруг
вспыхнуло и померкло, грохот яростно сотряс зыбучий мост, реку, небо; и цепляясь
за перила, я двинулся в хаос шипящих и бьющихся струй.
Гатчина, 2007 «Любовь и смерть» —
«Две родины» — «Мы — боги» —
«В больнице» —
«Сны санитара Антипьева» —
«Осенний джаз» —
«Все есть» | 
