РАССКАЗЫ ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ День начинался как обычно. Утренний обход, общение с больными и родственниками. Долгая писанина в ординаторской и привычные разговоры. Стол, как всегда, был завален историями болезни, и Востриков по очереди брал каждую, в большинстве делая короткие, стандартные записи, а иные подолгу листал, с трудом разбирая каракули врачей-консультантов, просматривая результаты анализов и исследований. Некоторые случаи занимали особенно много времени — приходилось куда-то звонить, о чем-то договариваться с упрямыми коллегами, что-то доказывать, нервничать, ругаться... Решив необходимые вопросы, Востриков открывал историю болезни и записывал туда итог всех сомнений и споров. В сложных случаях это сделать было особенно приятно, и он с удовольствием ставил свою подпись. Вострикову нравилась его работа. Ближе к вечеру, когда больные скучковались в холле у телевизора, коллеги Вострикова стали собираться домой. Сам он оставался в отделении до утра — сегодня предстояло очередное дежурство, еще одна ночь в отделении, пропахшем медикаментами, хлоркой, калом и человеческим телом. Каждая смена была своеобразной лотереей — некоторые ночи выпадали спокойными, и врач даже мог выспаться, устроившись на жестком диване в ординаторской. Но чаще дежурство проходило в суете, бесконечных беспокойствах больных отделения и поступлениях больных новых; время близилось к рассвету, а работа всё не кончалась. Если под утро и удавалось заснуть ненадолго, то в голове продолжали ворочаться сплетенные в тяжелый клубок капельницы, смутные образы больных, механизмы действия препаратов, полутемные больничные коридоры; отдыха такой сон не приносил, оставляя ощущение разбитости и вялой, бессмысленной злости. Перед тем, как отправиться на вечерний обход, Востриков задержался у зеркала в ординаторской. Худощавый, с торчащим хохолком на голове и несерьезным, мальчишеским затылком, по которому в школе всегда норовили щелкнуть, он пока не смог набрать нужной, как ему казалось, солидности в облике и жестах. В дверях Востриков столкнулся с медсестрой Леной Митиной — тонконогой, веселой девушкой. Дни, в которые им выпадало дежурить вместе, Востриков считал особенно удачными и легко мирился с любым наплывом больных. Ему казалось, что и Лена с особым удовольствием работает именно с ним. — Здравствуйте, Кирилл Евгеньевич... — Лена стрельнула карими глазами в его сторону и стала собирать со стола истории болезни. — Привет. — Востриков отметил новый халатик Лены, ладно сидевший на её легкой фигуре. — Хорошо выглядишь... — Спасибо... — она прикусила губу, пряча улыбку и выскользнула в коридор, обдав Вострикова легкой волной запаха волос. Он незаметно втянул в себя воздух, задержав её аромат, потом вздохнул и тоже вышел из ординаторской. Больные, оставленные под наблюдение, смирно лежали на койках в ожидании врача. Вечерний обход был для них важным ритуалом, дававшим ощущение собственной значимости в глазах менее тяжелых больных, бесцельно бродившим по коридору. В основном все были стабильны и пока не обещали хлопот. Кое-кому Востриков пообещал снотворное, с кем-то поговорил чуть дольше и направился к последнему пациенту, которого надо было осмотреть на ночь. Им оказался грузный мужчина лет пятидесяти по фамилии Прудник. Два дня назад он поступил с острой коронарной недостаточностью. В глазах его, как жир в супе, плавали тоска и страх. Прудник ловил взгляд Вострикова и комкал бледной пухлой рукой домашний пододеяльник с синими горошинами. — Пожить еще хочется, доктор... — натужно улыбаясь, повторял он между ответами на вопросы Вострикова, и улыбка не могла спрятать страха, наполнявшего, казалось, всё его рыхлое тело. «Седативную терапию надо усилить...» — подумал Востриков и сказал несколько ободряющих слов. От частого использования они затерлись и, казалось бы, потеряли всякий смысл; но Востриков сознательно старался сосредоточиться на той боли, которую переживает каждый пациент, представить её, ощутить — и от этого слова, даже самые простые и избитые, всегда достигали цели и поднимали дух больного. Как-то раз Востриков рассказал о своем методе одному старому врачу, и тот предостерег от подобных опытов: «Голубчик, вы сгорите, и очень быстро, если будете вот так сливаться с каждым. Врач не должен сопереживать, иначе надолго его не хватит...» Но зато Пруднику после беседы с молодым доктором стало легче. Тоскливое ожидание оставило его глаза и улыбка стала живее. Востриков пожелал ему спокойной ночи и пошел в ординаторскую. Через полчаса настало время вечернего чаепития — золотой час каждого дежурства. Особенно если это было дежурство с Леной. Они уселись за маленький столик в сестринской, вторая медсестра Любовь Лукьяновна — добрейшая женщина с черными усиками и пышным бюстом, плотно упакованным в застиранный халат — разложила по тарелкам бутерброды и налила чай. Востриков прихлебывал из своей кружки и, поддерживая разговор с Лукьяновной, незаметно наблюдал за Леной. Он уже понимал, что просто смотреть на неё — такая радость, что он согласился бы делать это везде и всегда... В нем поселилось ощущение, что Лена понимает его мысли, убеждения, устремления; понимает и разделяет их, поэтому ей ничего не нужно объяснять, говорить плоские, нелепые слова; нужно просто взять её руку и последняя, тонкая преграда, разделяющая их, исчезнет... Лена потянулась за чайником, слегка наклонившись над столом; край её халата приоткрыл белую тонкую бретельку и начало груди, сжатое краем лифчика. В голове у Вострикова зашумело, и он с трудом проглотил кусок булки. — А я ей говорю — раз доктор назначил, так извольте ягодицу, и нечего тут ломаться! — Лукьяновна трясла Вострикова за рукав. — Кирилл Евгеньич! Слышите? — Д-да... — Он тряхнул головой и перевел на нее глаза. Лукьяновна аккуратно вытерла яблоко подолом и протянула ему: — Вот, возьмите-ка. Скоро совсем отощаете — самого лечить надо будет. — Спасибо. — Он знал, что отказываться бесполезно, и не стал спорить. — Еще чаю? — Лена подняла на него глаза, и Востриков снова почувствовал слабое стеснение в груди. — Нет-нет... Спасибо, пойду. Мне еще истории писать. Он поднялся со стула, и тут из коридора послышался крик: — Доктор!! Скорее, доктора! «Хорошо хоть, доесть успели... Клиническая смерть, наверное» — мелькнула мысль, а Лукьяновна озвучила её вслух: — Ну, доктор, подкрепились — и за работу. Похоже, кто-то помирать собрался... — и поставив кружку, деловито поднялась с табуретки. Востриков выбежал в коридор и увидел фигуры в пижамах, махавшие ему руками из глубины коридора. Кто-то запоздало нажал тревожную кнопку в палате, и из ординаторской слышался отрывистый писк сирены. «Прудник...» — мелькнуло в голове, вспомнились испуганные глаза на бледном, одутловатом лице, а ноги уже пронесли через коридор; дверной проем палаты, и вот он, на кровати: голова запрокинута, из-под век виднеются молочные полоски белков, а из горла через синеющие губы — тянется, лезет хрип. На мониторе ползли безобразные кривые линии: сердце Прудника трепетало в смертельной судороге. Фибрилляция желудочков. Востриков сдернул пододеяльник, пощупал горло — пульса, конечно же, не было. Какой тут, к едрене фене, пульс... Он размахнулся и ударил кулаком в грудину. Иногда так удавалось завести остановившееся сердце. Но по экрану продолжали виться зеленые змеи. — Лена! Адреналин, атропин... Готовь лидокаин. Ленка, умница, уже ломала ампулы. — Дефибриллятор... — бросил Востриков в сторону Лукьяновны, но её учить тоже не надо было: она сноровисто разворачивала провода пластмассовой коробки, на которой мигала красная лампочка. «Умницы!» — в который раз подумал Востриков и с удовольствием ощутил ни с чем не сравнимое состояние, посещавшее его только в таких острых, неотложных ситуациях: ясный, холодный ум, в котором, как на экране, щелкали ступени обязательных, четких действий. Он подцепил тяжелое тело Прудника за подмышки и, поднатужившись, стащил с кровати на пол. Голова мотнулась и едва не ударилась об кафель, но Лукьяновна ловко придержала затылок; Востриков с благодарностью покосился на неё, а та подмигнула в ответ. Пижамные штаны Прудника были пропитаны мочой и калом. Да уж, красиво умереть — даётся не каждому... Лена вводила шприцы один за другим, приговаривая: — ...адреналин... ушел... атропин... ушел! — и сбросила пустые в лоток, оставив катетер в спавшейся вене. — В реанимацию звонили? — в такой ситуации нужно было вызвать дежурного реаниматолога. — Да, уже идут... Востриков уперся ладонями в грудину больного (или — трупа?), несколько раз толкнул его замершее сердце, взял похожие на утюги электроды дефибриллятора, прижал их к бледной коже груди и отстранившись на вытянутых руках, нажал кнопку. Послышался короткий треск, ноги Прудника дернулись, изо рта его вырвался короткий всхрап; Востриков покосился на монитор и сжал губы — картина была та же. Не вышло... Выйдет ли? Прижав к лицу с посиневшими губами мешок Амбу, Лена стала качать воздух в легкие Прудника; Востриков, чередуясь с ней, делал непрямой массаж сердца, ощущая под ладонями лёгкий хруст рёбер. Через минуту снова последовал разряд дефибриллятора. Тщетно... Востриков вдруг ощутил, как под его руками живой человек стремительно превращается в труп, мертвый, отвратительный кусок мяса и жира... Смерть неумолимо забирала этого мужчину, и они ничего не могли поделать. В коридоре послышались приближающиеся шаги; через секунду в палату вошел реаниматолог Бутин — ровесник Вострикова, рослый, широкоплечий, темноволосый, с насмешливым и нагловатым выражением голубых глаз. Он остановился посреди палаты, держа в руках реанимационный чемодан. Обвёл взглядом лежащее на полу, опутанное проводами тело, вспотевшего Вострикова и змеиную пляску на мониторе. — Дефибриллировали? Востриков кивнул, продолжая толкать грудину Прудника. — Сколько раз? — Два... Бутин скептически дернул щекой и не шевелясь, продолжал наблюдать за Востриковым. Тот поднял голову и они встретились глазами. «Брось, не возись... Тут всё ясно. Пошли спать» — говорил взгляд Бутина. — Интубируйте больного, доктор... — процедил сквозь зубы Востриков, продолжая смотреть Бутину в глаза; он не двинулся с места. Лена с Лукьяновной, притихнув, молча наблюдали за происходящим. Востриков почувствовал вскипающее в нем бешенство. — Интубируйте больного!! — вскочив на ноги, заорал он что есть силы. Бутин удивленно приподнял брови, усмехнулся и опустившись на пол, раскрыл чемодан. Востриков снова принялся за массаж сердца, буркнув медсестрам, чтобы они готовили дефибриллятор. Бутин разомкнул посиневшие губы и челюсти Прудника, ввел в гортань ларингоскоп и через пару секунд ловко втолкнул туда интубационную трубку, присоединив к ней мешок Амбу. Вентиляция легких была налажена. Востриков, уже ни на что не надеясь, взял в руки электроды дефибриллятора. Уперся покрепче и, сжав зубы, разрядил батарею. Линия на мониторе дернулась, заплясала и вдруг превратилась в четкие, крупные зубья пилы... Внутри у Вострикова дрогнуло, и он не удержался от выкрика: — Есть! Желудочковая тахикардия. Сердце Прудника теперь билось — пусть ненормально, слишком часто и неустойчиво, но все же само гнало кровь в аорту. Кровообращение заработало, появилось давление. Кожа из синюшной вновь стала приобретать белый оттенок. Востриков распрямился и ощутил глухие удары собственного сердца. Сдержав дыхание, он сказал: — Давайте каталку... Переводим в реанимацию. Они снова на несколько секунд встретились глазами. «Что, съел?» — подумал Востриков. Бутин хмыкнул и захлопнул чемодан. Лукьяновна с грохотом ввезла каталку. Вчетвером, пыхтя, они взвалили на нее тяжелое тело, отцепили провода монитора и покатили по коридору. Востриков, торопливо шагая, щупал пульс: сердце спотыкалось и частило, но билось... Он оглянулся, и тут внутренности его обожгло: Бутин, приобняв Лену за плечи, что-то говорил ей почти в самое ухо. Она чуть отстранялась, но её улыбка пронзила Вострикова навылет. Он почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Грохот дверей грузового лифта донесся до его сознания, и Востриков ощутил в пальцах руку Прудника, в которой часто трепетал слабый пульс. — Кирилл Евгеньич! — Лукьяновна двинула каталку. — Завозите... Вкатили тележку в лифт. За ними зашел Бутин, и двери со скрежетом затворились. Лена осталась на отделении. Они молча стояли друг напротив друга в дребезжащей коробке, а между ними лежал только что умерший, но снова живой человек. Лифт дёрнулся и остановился. Они приехали в отделение реанимации и перевалили Прудника на кровать. Бутин насвистывал и пошучивал с медсестрами, которые сноровисто стащили с больного пижаму; Востриков прицепил к его груди электроды монитора, посмотрел на экран и вдруг увидел, как сердце споткнулось. Пила дёрнулась раз, другой, и по экрану снова побежали бесформенные линии. — Фибрилляция! — крикнул Востриков. — Дефибриллятор, скорее... Бутин посмотрел на него, прищурившись. — Здесь, доктор, командую я. Идите. Мы справимся... — и стал не спеша поправлять провода монитора. Востриков постоял несколько секунд, повернулся и вышел. Поднявшись к себе на отделение, он зашел в ординаторскую и ничком лёг на диван. До утра его никто не вызвал. Смена оказалась на удивление спокойной. Утром, сидя на конференции в кабинете начмеда, Востриков слушал доклады врачей-дежурантов о прошедшей ночи и наблюдал за Бутиным. Тот сидел поодаль и чуть сбоку. Лицо его сохраняло обычное, слегка насмешливое выражение. Дошла очередь до Вострикова. Он прочел свой короткий отчет, в том числе о происшествии с Прудником. — Больной Прудник, пятидесяти двух лет... Ишемическая болезнь сердца, острый коронарный синдром от второго апреля... В двадцать три десять — фибрилляция желудочков, клиническая смерть. В ходе реанимационных мероприятий восстановлена деятельность основных витальных функций... В двадцать три тридцать переведен в реанимационное отделение. Бутин тоже начал докладывать, и Востриков напряженно вслушивался в каждое его слово. И вот, после перечисления всех больных, последним: — Прудник, пятьдесят два года. В двадцать три тридцать переведен из кардиологического отделения в терминальном состоянии... В двадцать три тридцать пять констатирована биологическая смерть. Бутин закрыл журнал и поднял голову. Взгляд его скользнул мимо Вострикова. Конференция закончилась. Дежурные врачи, толпясь, выходили из кабинета. Широкая спина Бутина в зеленой форме, с черной полоской фонендоскопа на загорелой шее маячила впереди. Востриков шел за ним по коридору. Утренняя больница просыпалась от ночной дремы; из кабинета в кабинет сновали белые халаты, больные брели на утренние процедуры. Бутин повернул к двери служебного туалета. Востриков, сам не зная зачем, вошел следом. Они оказались в кафельной комнате с умывальником и дверями туалетных кабин. Обернувшись, Бутин увидел Вострикова и удивленно приподнял брови. Но тут же усмехнулся: — Что, чаю за ночь много выпил? — и взялся за ручку кабины. Востриков услышал собственный голос — чужой, хриплый, отразившийся от кафельных стен туалета и от этого еще более странный: — Скотина... — Что? — Бутин уже с неподдельным удивлением повернулся к нему, отпустив ручку. Лицо его, вдруг утратив свой обычный, наигранно-презрительный вид, словно обнажилось, став цепким и жестким. Они стояли друг напротив друга, как вчера, в лифте. — Скотина. Ты не врач... Ты — сволочь. Востриков успел только заметить, как плечо Бутина дернулось, и потом в голове вспыхнул и тут же погас яркий свет. Наступила тьма, на какое-то время всё пропало, и тьма, и свет, и вообще всё... Потом он услышал плеск воды, почувствовал, как что-то очень холодное льётся ему на голову и понял, что лежит на полу. Открыв глаза, Востриков увидел Бутина, внимательно смотревшего на него сверху. — Живой? Ну и молодец. Бутин выпрямился и вошел в кабинку, не закрыв за собой дверь. Послышалось журчание струи и шум унитазного бачка. Потом Бутин не спеша вымыл руки. Глядя в зеркало, пригладил черные волосы и вышел. Рот словно наполнялся солёным толченым стеклом. Востриков с трудом поднялся с холодного кафеля, посмотрел в зеркало... Вся нижняя часть лица распухла. Один зуб шатался, грудь залита кровью... Отчаянно болел затылок. Потрогав его и нащупав кровоточащую ссадину, Востриков вспомнил, как ночью Лукьяновна поддерживала голову Прудника. В коридоре слышались голоса и шаги. Востриков закрыл дверь на шпингалет, засунул голову под кран и включил холодную воду. Морщась от боли, умыл лицо и прополоскал саднящий окровавленный рот. Появляться на отделении с разбитой мордой не хотелось. Востриков выглянул из туалета и, чуть покачиваясь, пошел по коридорам первого этажа, стараясь не обращать внимания на недоуменные взгляды. Апрельское утро только начиналось и больничный двор встретил его холодом, сразу забравшимся под зеленую форму. Сев на скамейку под старой акацией в глубине двора, Востриков откинул голову и чуть прикрыл глаза. К горлу подступала тошнота. Поле зрения стало смазанным, размытым цветным пятном, слившимся в одно бессмысленное целое. На периферии пятна появились две точки, которые двигались вместе, и медленно двигаясь, они приобретали контуры, становились чётче и ближе... Востриков открыл глаза и увидел Бутина с Леной, которые шли через двор, не держась за руки, но очень близко друг к другу... Подойдя к машине, несколько секунд они стояли лицом к лицу и чем-то говорили. Потом Бутин открыл дверцу, посадил Лену и сел сам. В темных стеклах отражались голые ветви деревьев и висящие в небе облака. Машина тронулась, медленно проехала по двору и задержавшись на несколько секунд у больничного шлагбаума, исчезла за поворотом. Гатчина, 2008 «Любовь и смерть» — «В больнице» — «Мы — боги» — «Сны санитара Антипьева» — «Осенний джаз» — «Две родины» — «Все есть» | 
