РАССКАЗЫ
ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ
День начинался как обычно.
Утренний обход, общение с больными и родственниками. Долгая писанина в
ординаторской и привычные разговоры. Стол, как всегда, был завален историями
болезни, и Востриков по очереди брал каждую, в большинстве делая короткие,
стандартные записи, а иные подолгу листал, с трудом разбирая каракули
врачей-консультантов, просматривая результаты анализов и исследований. Некоторые
случаи занимали особенно много времени — приходилось куда-то звонить, о чем-то
договариваться с упрямыми коллегами, что-то доказывать, нервничать, ругаться...
Решив необходимые вопросы, Востриков открывал историю болезни и записывал туда
итог всех сомнений и споров. В сложных случаях это сделать было особенно
приятно, и он с удовольствием ставил свою подпись.
Вострикову нравилась его
работа.
Ближе к вечеру, когда
больные скучковались в холле у телевизора, коллеги Вострикова стали собираться
домой. Сам он оставался в отделении до утра — сегодня предстояло очередное
дежурство, еще одна ночь в отделении, пропахшем медикаментами, хлоркой, калом и
человеческим телом. Каждая смена была своеобразной лотереей — некоторые ночи
выпадали спокойными, и врач даже мог выспаться, устроившись на жестком диване в
ординаторской. Но чаще дежурство проходило в суете, бесконечных беспокойствах
больных отделения и поступлениях больных новых; время близилось к рассвету, а
работа всё не кончалась. Если под утро и удавалось заснуть ненадолго, то в
голове продолжали ворочаться сплетенные в тяжелый клубок капельницы, смутные
образы больных, механизмы действия препаратов, полутемные больничные коридоры;
отдыха такой сон не приносил, оставляя ощущение разбитости и вялой,
бессмысленной злости.
Перед тем, как отправиться
на вечерний обход, Востриков задержался у зеркала в ординаторской. Худощавый, с
торчащим хохолком на голове и несерьезным, мальчишеским затылком, по которому в
школе всегда норовили щелкнуть, он пока не смог набрать нужной, как ему
казалось, солидности в облике и жестах.
В дверях Востриков
столкнулся с медсестрой Леной Митиной — тонконогой, веселой девушкой. Дни, в
которые им выпадало дежурить вместе, Востриков считал особенно удачными и легко
мирился с любым наплывом больных. Ему казалось, что и Лена с особым
удовольствием работает именно с ним.
— Здравствуйте, Кирилл
Евгеньевич... — Лена стрельнула карими глазами в его сторону и стала собирать со
стола истории болезни.
— Привет. — Востриков
отметил новый халатик Лены, ладно сидевший на её легкой фигуре. — Хорошо
выглядишь...
— Спасибо... — она
прикусила губу, пряча улыбку и выскользнула в коридор, обдав Вострикова легкой
волной запаха волос.
Он незаметно втянул в себя
воздух, задержав её аромат, потом вздохнул и тоже вышел из ординаторской.
Больные, оставленные под
наблюдение, смирно лежали на койках в ожидании врача. Вечерний обход был для них
важным ритуалом, дававшим ощущение собственной значимости в глазах менее тяжелых
больных, бесцельно бродившим по коридору.
В основном все были
стабильны и пока не обещали хлопот. Кое-кому Востриков пообещал снотворное, с
кем-то поговорил чуть дольше и направился к последнему пациенту, которого надо
было осмотреть на ночь.
Им оказался грузный
мужчина лет пятидесяти по фамилии Прудник. Два дня назад он поступил с острой
коронарной недостаточностью. В глазах его, как жир в супе, плавали тоска и
страх. Прудник ловил взгляд Вострикова и комкал бледной пухлой рукой домашний
пододеяльник с синими горошинами.
— Пожить еще хочется,
доктор... — натужно улыбаясь, повторял он между ответами на вопросы Вострикова,
и улыбка не могла спрятать страха, наполнявшего, казалось, всё его рыхлое тело.
«Седативную терапию надо
усилить...» — подумал Востриков и сказал несколько ободряющих слов. От частого
использования они затерлись и, казалось бы, потеряли всякий смысл; но Востриков
сознательно старался сосредоточиться на той боли, которую переживает каждый
пациент, представить её, ощутить — и от этого слова, даже самые простые и
избитые, всегда достигали цели и поднимали дух больного. Как-то раз Востриков
рассказал о своем методе одному старому врачу, и тот предостерег от подобных
опытов: «Голубчик, вы сгорите, и очень быстро, если будете вот так сливаться с
каждым. Врач не должен сопереживать, иначе надолго его не хватит...»
Но зато Пруднику после
беседы с молодым доктором стало легче. Тоскливое ожидание оставило его глаза и
улыбка стала живее.
Востриков пожелал ему
спокойной ночи и пошел в ординаторскую.
Через полчаса настало
время вечернего чаепития — золотой час каждого дежурства. Особенно если это было
дежурство с Леной. Они уселись за маленький столик в сестринской, вторая
медсестра Любовь Лукьяновна — добрейшая женщина с черными усиками и пышным
бюстом, плотно упакованным в застиранный халат — разложила по тарелкам
бутерброды и налила чай. Востриков прихлебывал из своей кружки и, поддерживая
разговор с Лукьяновной, незаметно наблюдал за Леной. Он уже понимал, что просто
смотреть на неё — такая радость, что он согласился бы делать это везде и
всегда... В нем поселилось ощущение, что Лена понимает его мысли, убеждения,
устремления; понимает и разделяет их, поэтому ей ничего не нужно объяснять,
говорить плоские, нелепые слова; нужно просто взять её руку и последняя, тонкая
преграда, разделяющая их, исчезнет...
Лена потянулась за
чайником, слегка наклонившись над столом; край её халата приоткрыл белую тонкую
бретельку и начало груди, сжатое краем лифчика. В голове у Вострикова зашумело,
и он с трудом проглотил кусок булки.
— А я ей говорю — раз
доктор назначил, так извольте ягодицу, и нечего тут ломаться! — Лукьяновна
трясла Вострикова за рукав. — Кирилл Евгеньич! Слышите?
— Д-да... — Он тряхнул
головой и перевел на нее глаза.
Лукьяновна аккуратно
вытерла яблоко подолом и протянула ему:
— Вот, возьмите-ка. Скоро
совсем отощаете — самого лечить надо будет.
— Спасибо. — Он знал, что
отказываться бесполезно, и не стал спорить.
— Еще чаю? — Лена подняла
на него глаза, и Востриков снова почувствовал слабое стеснение в груди.
— Нет-нет... Спасибо,
пойду. Мне еще истории писать.
Он поднялся со стула, и
тут из коридора послышался крик:
— Доктор!! Скорее,
доктора!
«Хорошо хоть, доесть
успели... Клиническая смерть, наверное» — мелькнула мысль, а Лукьяновна озвучила
её вслух:
— Ну, доктор, подкрепились
— и за работу. Похоже, кто-то помирать собрался... — и поставив кружку, деловито
поднялась с табуретки.
Востриков выбежал в
коридор и увидел фигуры в пижамах, махавшие ему руками из глубины коридора.
Кто-то запоздало нажал тревожную кнопку в палате, и из ординаторской слышался
отрывистый писк сирены. «Прудник...» — мелькнуло в голове, вспомнились
испуганные глаза на бледном, одутловатом лице, а ноги уже пронесли через
коридор; дверной проем палаты, и вот он, на кровати: голова запрокинута, из-под
век виднеются молочные полоски белков, а из горла через синеющие губы — тянется,
лезет хрип.
На мониторе ползли
безобразные кривые линии: сердце Прудника трепетало в смертельной судороге.
Фибрилляция желудочков.
Востриков сдернул
пододеяльник, пощупал горло — пульса, конечно же, не было. Какой тут, к едрене
фене, пульс... Он размахнулся и ударил кулаком в грудину. Иногда так удавалось
завести остановившееся сердце.
Но по экрану продолжали
виться зеленые змеи.
— Лена! Адреналин,
атропин... Готовь лидокаин.
Ленка, умница, уже ломала
ампулы.
— Дефибриллятор... —
бросил Востриков в сторону Лукьяновны, но её учить тоже не надо было: она
сноровисто разворачивала провода пластмассовой коробки, на которой мигала
красная лампочка.
«Умницы!» — в который раз
подумал Востриков и с удовольствием ощутил ни с чем не сравнимое состояние,
посещавшее его только в таких острых, неотложных ситуациях: ясный, холодный ум,
в котором, как на экране, щелкали ступени обязательных, четких действий.
Он подцепил тяжелое тело
Прудника за подмышки и, поднатужившись, стащил с кровати на пол. Голова
мотнулась и едва не ударилась об кафель, но Лукьяновна ловко придержала затылок;
Востриков с благодарностью покосился на неё, а та подмигнула в ответ.
Пижамные штаны Прудника
были пропитаны мочой и калом. Да уж, красиво умереть — даётся не каждому...
Лена вводила шприцы один
за другим, приговаривая:
— ...адреналин... ушел...
атропин... ушел! — и сбросила пустые в лоток, оставив катетер в спавшейся вене.
— В реанимацию звонили? —
в такой ситуации нужно было вызвать дежурного реаниматолога.
— Да, уже идут...
Востриков уперся ладонями
в грудину больного (или — трупа?), несколько раз толкнул его замершее сердце,
взял похожие на утюги электроды дефибриллятора, прижал их к бледной коже груди и
отстранившись на вытянутых руках, нажал кнопку. Послышался короткий треск, ноги
Прудника дернулись, изо рта его вырвался короткий всхрап; Востриков покосился на
монитор и сжал губы — картина была та же. Не вышло...
Выйдет ли?
Прижав к лицу с
посиневшими губами мешок Амбу, Лена стала качать воздух в легкие Прудника;
Востриков, чередуясь с ней, делал непрямой массаж сердца, ощущая под ладонями
лёгкий хруст рёбер.
Через минуту снова
последовал разряд дефибриллятора. Тщетно...
Востриков вдруг ощутил,
как под его руками живой человек стремительно превращается в труп, мертвый,
отвратительный кусок мяса и жира... Смерть неумолимо забирала этого мужчину, и
они ничего не могли поделать.
В коридоре послышались
приближающиеся шаги; через секунду в палату вошел реаниматолог Бутин — ровесник
Вострикова, рослый, широкоплечий, темноволосый, с насмешливым и нагловатым
выражением голубых глаз. Он остановился посреди палаты, держа в руках
реанимационный чемодан. Обвёл взглядом лежащее на полу, опутанное проводами
тело, вспотевшего Вострикова и змеиную пляску на мониторе.
— Дефибриллировали?
Востриков кивнул,
продолжая толкать грудину Прудника.
— Сколько раз?
— Два...
Бутин скептически дернул
щекой и не шевелясь, продолжал наблюдать за Востриковым. Тот поднял голову и они
встретились глазами.
«Брось, не возись... Тут
всё ясно. Пошли спать» — говорил взгляд Бутина.
— Интубируйте больного,
доктор... — процедил сквозь зубы Востриков, продолжая смотреть Бутину в глаза;
он не двинулся с места.
Лена с Лукьяновной,
притихнув, молча наблюдали за происходящим. Востриков почувствовал вскипающее в
нем бешенство.
— Интубируйте больного!! —
вскочив на ноги, заорал он что есть силы.
Бутин удивленно приподнял
брови, усмехнулся и опустившись на пол, раскрыл чемодан.
Востриков снова принялся
за массаж сердца, буркнув медсестрам, чтобы они готовили дефибриллятор. Бутин
разомкнул посиневшие губы и челюсти Прудника, ввел в гортань ларингоскоп и через
пару секунд ловко втолкнул туда интубационную трубку, присоединив к ней мешок
Амбу.
Вентиляция легких была
налажена. Востриков, уже ни на что не надеясь, взял в руки электроды
дефибриллятора.
Уперся покрепче и, сжав
зубы, разрядил батарею.
Линия на мониторе
дернулась, заплясала и вдруг превратилась в четкие, крупные зубья пилы... Внутри
у Вострикова дрогнуло, и он не удержался от выкрика:
— Есть!
Желудочковая тахикардия.
Сердце Прудника теперь билось — пусть ненормально, слишком часто и неустойчиво,
но все же само гнало кровь в аорту. Кровообращение заработало, появилось
давление. Кожа из синюшной вновь стала приобретать белый оттенок.
Востриков распрямился и
ощутил глухие удары собственного сердца. Сдержав дыхание, он сказал:
— Давайте каталку...
Переводим в реанимацию.
Они снова на несколько
секунд встретились глазами.
«Что, съел?» — подумал
Востриков. Бутин хмыкнул и захлопнул чемодан.
Лукьяновна с грохотом
ввезла каталку. Вчетвером, пыхтя, они взвалили на нее тяжелое тело, отцепили
провода монитора и покатили по коридору. Востриков, торопливо шагая, щупал
пульс: сердце спотыкалось и частило, но билось... Он оглянулся, и тут
внутренности его обожгло: Бутин, приобняв Лену за плечи, что-то говорил ей почти
в самое ухо. Она чуть отстранялась, но её улыбка пронзила Вострикова навылет.
Он почувствовал, как пол
уходит у него из-под ног.
Грохот дверей грузового
лифта донесся до его сознания, и Востриков ощутил в пальцах руку Прудника, в
которой часто трепетал слабый пульс.
— Кирилл Евгеньич! —
Лукьяновна двинула каталку. — Завозите...
Вкатили тележку в лифт. За
ними зашел Бутин, и двери со скрежетом затворились.
Лена осталась на
отделении.
Они молча стояли друг
напротив друга в дребезжащей коробке, а между ними лежал только что умерший, но
снова живой человек.
Лифт дёрнулся и
остановился.
Они приехали в отделение
реанимации и перевалили Прудника на кровать. Бутин насвистывал и пошучивал с
медсестрами, которые сноровисто стащили с больного пижаму; Востриков прицепил к
его груди электроды монитора, посмотрел на экран и вдруг увидел, как сердце
споткнулось. Пила дёрнулась раз, другой, и по экрану снова побежали бесформенные
линии.
— Фибрилляция! — крикнул
Востриков. — Дефибриллятор, скорее...
Бутин посмотрел на него,
прищурившись.
— Здесь, доктор, командую
я. Идите. Мы справимся... — и стал не спеша поправлять провода монитора.
Востриков постоял
несколько секунд, повернулся и вышел.
Поднявшись к себе на
отделение, он зашел в ординаторскую и ничком лёг на диван.
До утра его никто не
вызвал. Смена оказалась на удивление спокойной.
Утром, сидя на конференции
в кабинете начмеда, Востриков слушал доклады врачей-дежурантов о прошедшей ночи
и наблюдал за Бутиным. Тот сидел поодаль и чуть сбоку. Лицо его сохраняло
обычное, слегка насмешливое выражение.
Дошла очередь до
Вострикова. Он прочел свой короткий отчет, в том числе о происшествии с
Прудником.
— Больной Прудник,
пятидесяти двух лет... Ишемическая болезнь сердца, острый коронарный синдром от
второго апреля... В двадцать три десять — фибрилляция желудочков, клиническая
смерть. В ходе реанимационных мероприятий восстановлена деятельность основных
витальных функций... В двадцать три тридцать переведен в реанимационное
отделение.
Бутин тоже начал
докладывать, и Востриков напряженно вслушивался в каждое его слово. И вот, после
перечисления всех больных, последним:
— Прудник, пятьдесят два
года. В двадцать три тридцать переведен из кардиологического отделения в
терминальном состоянии... В двадцать три тридцать пять констатирована
биологическая смерть.
Бутин закрыл журнал и
поднял голову. Взгляд его скользнул мимо Вострикова.
Конференция закончилась.
Дежурные врачи, толпясь, выходили из кабинета. Широкая спина Бутина в зеленой
форме, с черной полоской фонендоскопа на загорелой шее маячила впереди.
Востриков шел за ним по
коридору. Утренняя больница просыпалась от ночной дремы; из кабинета в кабинет
сновали белые халаты, больные брели на утренние процедуры.
Бутин повернул к двери
служебного туалета. Востриков, сам не зная зачем, вошел следом. Они оказались в
кафельной комнате с умывальником и дверями туалетных кабин.
Обернувшись, Бутин увидел
Вострикова и удивленно приподнял брови. Но тут же усмехнулся:
— Что, чаю за ночь много
выпил? — и взялся за ручку кабины.
Востриков услышал
собственный голос — чужой, хриплый, отразившийся от кафельных стен туалета и от
этого еще более странный:
— Скотина...
— Что? — Бутин уже с
неподдельным удивлением повернулся к нему, отпустив ручку. Лицо его, вдруг
утратив свой обычный, наигранно-презрительный вид, словно обнажилось, став
цепким и жестким.
Они стояли друг напротив
друга, как вчера, в лифте.
— Скотина. Ты не врач...
Ты — сволочь.
Востриков успел только
заметить, как плечо Бутина дернулось, и потом в голове вспыхнул и тут же погас
яркий свет. Наступила тьма, на какое-то время всё пропало, и тьма, и свет, и
вообще всё... Потом он услышал плеск воды, почувствовал, как что-то очень
холодное льётся ему на голову и понял, что лежит на полу.
Открыв глаза, Востриков
увидел Бутина, внимательно смотревшего на него сверху.
— Живой? Ну и молодец.
Бутин выпрямился и вошел в
кабинку, не закрыв за собой дверь. Послышалось журчание струи и шум унитазного
бачка.
Потом Бутин не спеша вымыл
руки. Глядя в зеркало, пригладил черные волосы и вышел.
Рот словно наполнялся
солёным толченым стеклом. Востриков с трудом поднялся с холодного кафеля,
посмотрел в зеркало... Вся нижняя часть лица распухла. Один зуб шатался, грудь
залита кровью... Отчаянно болел затылок. Потрогав его и нащупав кровоточащую
ссадину, Востриков вспомнил, как ночью Лукьяновна поддерживала голову Прудника.
В коридоре слышались
голоса и шаги. Востриков закрыл дверь на шпингалет, засунул голову под кран и
включил холодную воду. Морщась от боли, умыл лицо и прополоскал саднящий
окровавленный рот.
Появляться на отделении с
разбитой мордой не хотелось. Востриков выглянул из туалета и, чуть покачиваясь,
пошел по коридорам первого этажа, стараясь не обращать внимания на недоуменные
взгляды.
Апрельское утро только
начиналось и больничный двор встретил его холодом, сразу забравшимся под зеленую
форму. Сев на скамейку под старой акацией в глубине двора, Востриков откинул
голову и чуть прикрыл глаза.
К горлу подступала
тошнота. Поле зрения стало смазанным, размытым цветным пятном, слившимся в одно
бессмысленное целое. На периферии пятна появились две точки, которые двигались
вместе, и медленно двигаясь, они приобретали контуры, становились чётче и
ближе... Востриков открыл глаза и увидел Бутина с Леной, которые шли через двор,
не держась за руки, но очень близко друг к другу... Подойдя к машине, несколько
секунд они стояли лицом к лицу и чем-то говорили. Потом Бутин открыл дверцу,
посадил Лену и сел сам.
В темных стеклах
отражались голые ветви деревьев и висящие в небе облака.
Машина тронулась, медленно
проехала по двору и задержавшись на несколько секунд у больничного шлагбаума,
исчезла за поворотом.
Гатчина, 2008
«Любовь и смерть» — «В больнице» — «Сны санитара Антипьева» — «Мы — боги» —
«Осенний джаз» —
«Все есть» | 
