ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Артем ФРОЛОВ (Сержант Лебядкин)


Родился в 1971 году. С тех пор бывало всякое: играл на барабанах в рок-группе (с упоением), изучал производство яиц и мяса птицы (недолго), участвовал в нефтепереработке (со скукой), изучал медицину (можно сказать — страстно), а потом работал, работал...

Печатался только в журнале ЙОГА московского издательства «Ритамбхара», где опубликовал ряд статей, посвященных физиологии хатха-йоги.

Артём Фролов, он же сержант Лебядкин, Ленинградская область.

12.08.06

РАССКАЗЫ

ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ

 

День начинался как обычно. Утренний обход, общение с больными и родственниками. Долгая писанина в ординаторской и привычные разговоры. Стол, как всегда, был завален историями болезни, и Востриков по очереди брал каждую, в большинстве делая короткие, стандартные записи, а иные подолгу листал, с трудом разбирая каракули врачей-консультантов, просматривая результаты анализов и исследований. Некоторые случаи занимали особенно много времени — приходилось куда-то звонить, о чем-то договариваться с упрямыми коллегами, что-то доказывать, нервничать, ругаться... Решив необходимые вопросы, Востриков открывал историю болезни и записывал туда итог всех сомнений и споров. В сложных случаях это сделать было особенно приятно, и он с удовольствием ставил свою подпись.

 

Вострикову нравилась его работа.

 

Ближе к вечеру, когда больные скучковались в холле у телевизора, коллеги Вострикова стали собираться домой. Сам он оставался в отделении до утра — сегодня предстояло очередное дежурство, еще одна ночь в отделении, пропахшем медикаментами, хлоркой, калом и человеческим телом. Каждая смена была своеобразной лотереей — некоторые ночи выпадали спокойными, и врач даже мог выспаться, устроившись на жестком диване в ординаторской. Но чаще дежурство проходило в суете, бесконечных беспокойствах больных отделения и поступлениях больных новых; время близилось к рассвету, а работа всё не кончалась. Если под утро и удавалось заснуть ненадолго, то в голове продолжали ворочаться сплетенные в тяжелый клубок капельницы, смутные образы больных, механизмы действия препаратов, полутемные больничные коридоры; отдыха такой сон не приносил, оставляя ощущение разбитости и вялой, бессмысленной злости.

 

Перед тем, как отправиться на вечерний обход, Востриков задержался у зеркала в ординаторской. Худощавый, с торчащим хохолком на голове и несерьезным, мальчишеским затылком, по которому в школе всегда норовили щелкнуть, он пока не смог набрать нужной, как ему казалось, солидности в облике и жестах.

 

В дверях Востриков столкнулся с медсестрой Леной Митиной — тонконогой, веселой девушкой. Дни, в которые им выпадало дежурить вместе, Востриков считал особенно удачными и легко мирился с любым наплывом больных. Ему казалось, что и Лена с особым удовольствием работает именно с ним.

 

— Здравствуйте, Кирилл Евгеньевич... — Лена стрельнула карими глазами в его сторону и стала собирать со стола истории болезни.

— Привет. — Востриков отметил новый халатик Лены, ладно сидевший на её легкой фигуре. — Хорошо выглядишь...

— Спасибо... — она прикусила губу, пряча улыбку и выскользнула в коридор, обдав Вострикова легкой волной запаха волос.

 

Он незаметно втянул в себя воздух, задержав её аромат, потом вздохнул и тоже вышел из ординаторской.

 

Больные, оставленные под наблюдение, смирно лежали на койках в ожидании врача. Вечерний обход был для них важным ритуалом, дававшим ощущение собственной значимости в глазах менее тяжелых больных, бесцельно бродившим по коридору.

 

В основном все были стабильны и пока не обещали хлопот. Кое-кому Востриков пообещал снотворное, с кем-то поговорил чуть дольше и направился к последнему пациенту, которого надо было осмотреть на ночь.

 

Им оказался грузный мужчина лет пятидесяти по фамилии Прудник. Два дня назад он поступил с острой коронарной недостаточностью. В глазах его, как жир в супе, плавали тоска и страх. Прудник ловил взгляд Вострикова и комкал бледной пухлой рукой домашний пододеяльник с синими горошинами.

 

— Пожить еще хочется, доктор... — натужно улыбаясь, повторял он между ответами на вопросы Вострикова, и улыбка не могла спрятать страха, наполнявшего, казалось, всё его рыхлое тело.

 

«Седативную терапию надо усилить...» — подумал Востриков и сказал несколько ободряющих слов. От частого использования они затерлись и, казалось бы, потеряли всякий смысл; но Востриков сознательно старался сосредоточиться на той боли, которую переживает каждый пациент, представить её, ощутить — и от этого слова, даже самые простые и избитые, всегда достигали цели и поднимали дух больного. Как-то раз Востриков рассказал о своем методе одному старому врачу, и тот предостерег от подобных опытов: «Голубчик, вы сгорите, и очень быстро, если будете вот так сливаться с каждым. Врач не должен сопереживать, иначе надолго его не хватит...»

 

Но зато Пруднику после беседы с молодым доктором стало легче. Тоскливое ожидание оставило его глаза и улыбка стала живее.

 

Востриков пожелал ему спокойной ночи и пошел в ординаторскую.

 

Через полчаса настало время вечернего чаепития — золотой час каждого дежурства. Особенно если это было дежурство с Леной. Они уселись за маленький столик в сестринской, вторая медсестра Любовь Лукьяновна — добрейшая женщина с черными усиками и пышным бюстом, плотно упакованным в застиранный халат — разложила по тарелкам бутерброды и налила чай. Востриков прихлебывал из своей кружки и, поддерживая разговор с Лукьяновной, незаметно наблюдал за Леной. Он уже понимал, что просто смотреть на неё — такая радость, что он согласился бы делать это везде и всегда... В нем поселилось ощущение, что Лена понимает его мысли, убеждения, устремления; понимает и разделяет их, поэтому ей ничего не нужно объяснять, говорить плоские, нелепые слова; нужно просто взять её руку и последняя, тонкая преграда, разделяющая их, исчезнет...

 

Лена потянулась за чайником, слегка наклонившись над столом; край её халата приоткрыл белую тонкую бретельку и начало груди, сжатое краем лифчика. В голове у Вострикова зашумело, и он с трудом проглотил кусок булки.

 

— А я ей говорю — раз доктор назначил, так извольте ягодицу, и нечего тут ломаться! — Лукьяновна трясла Вострикова за рукав. — Кирилл Евгеньич! Слышите?

— Д-да... — Он тряхнул головой и перевел на нее глаза.

 

Лукьяновна аккуратно вытерла яблоко подолом и протянула ему:

 

— Вот, возьмите-ка. Скоро совсем отощаете — самого лечить надо будет.

— Спасибо. — Он знал, что отказываться бесполезно, и не стал спорить.

— Еще чаю? — Лена подняла на него глаза, и Востриков снова почувствовал слабое стеснение в груди.

— Нет-нет... Спасибо, пойду. Мне еще истории писать.

 

Он поднялся со стула, и тут из коридора послышался крик:

— Доктор!! Скорее, доктора!

 

«Хорошо хоть, доесть успели... Клиническая смерть, наверное» — мелькнула мысль, а Лукьяновна озвучила её вслух:

 

— Ну, доктор, подкрепились — и за работу. Похоже, кто-то помирать собрался... — и поставив кружку, деловито поднялась с табуретки.

 

Востриков выбежал в коридор и увидел фигуры в пижамах, махавшие ему руками из глубины коридора. Кто-то запоздало нажал тревожную кнопку в палате, и из ординаторской слышался отрывистый писк сирены. «Прудник...» — мелькнуло в голове, вспомнились испуганные глаза на бледном, одутловатом лице, а ноги уже пронесли через коридор; дверной проем палаты, и вот он, на кровати: голова запрокинута, из-под век виднеются молочные полоски белков, а из горла через синеющие губы — тянется, лезет хрип.

 

На мониторе ползли безобразные кривые линии: сердце Прудника трепетало в смертельной судороге. Фибрилляция желудочков.

 

Востриков сдернул пододеяльник, пощупал горло — пульса, конечно же, не было. Какой тут, к едрене фене, пульс... Он размахнулся и ударил кулаком в грудину. Иногда так удавалось завести остановившееся сердце.

 

Но по экрану продолжали виться зеленые змеи.

 

— Лена! Адреналин, атропин... Готовь лидокаин.

 

Ленка, умница, уже ломала ампулы.

 

— Дефибриллятор... — бросил Востриков в сторону Лукьяновны, но её учить тоже не надо было: она сноровисто разворачивала провода пластмассовой коробки, на которой мигала красная лампочка.

 

«Умницы!» — в который раз подумал Востриков и с удовольствием ощутил ни с чем не сравнимое состояние, посещавшее его только в таких острых, неотложных ситуациях: ясный, холодный ум, в котором, как на экране, щелкали ступени обязательных, четких действий.

Он подцепил тяжелое тело Прудника за подмышки и, поднатужившись, стащил с кровати на пол. Голова мотнулась и едва не ударилась об кафель, но Лукьяновна ловко придержала затылок; Востриков с благодарностью покосился на неё, а та подмигнула в ответ.

 

Пижамные штаны Прудника были пропитаны мочой и калом. Да уж, красиво умереть — даётся не каждому...

 

Лена вводила шприцы один за другим, приговаривая:

— ...адреналин... ушел... атропин... ушел! — и сбросила пустые в лоток, оставив катетер в спавшейся вене.

— В реанимацию звонили? — в такой ситуации нужно было вызвать дежурного реаниматолога.

— Да, уже идут...

 

Востриков уперся ладонями в грудину больного (или — трупа?), несколько раз толкнул его замершее сердце, взял похожие на утюги электроды дефибриллятора, прижал их к бледной коже груди и отстранившись на вытянутых руках, нажал кнопку. Послышался короткий треск, ноги Прудника дернулись, изо рта его вырвался короткий всхрап; Востриков покосился на монитор и сжал губы — картина была та же. Не вышло...

 

Выйдет ли?

 

Прижав к лицу с посиневшими губами мешок Амбу, Лена стала качать воздух в легкие Прудника; Востриков, чередуясь с ней, делал непрямой массаж сердца, ощущая под ладонями лёгкий хруст рёбер.

 

Через минуту снова последовал разряд дефибриллятора. Тщетно...

 

Востриков вдруг ощутил, как под его руками живой человек стремительно превращается в труп, мертвый, отвратительный кусок мяса и жира... Смерть неумолимо забирала этого мужчину, и они ничего не могли поделать.

 

В коридоре послышались приближающиеся шаги; через секунду в палату вошел реаниматолог Бутин — ровесник Вострикова, рослый, широкоплечий, темноволосый, с насмешливым и нагловатым выражением голубых глаз. Он остановился посреди палаты, держа в руках реанимационный чемодан. Обвёл взглядом лежащее на полу, опутанное проводами тело, вспотевшего Вострикова и змеиную пляску на мониторе.

 

— Дефибриллировали?

 

Востриков кивнул, продолжая толкать грудину Прудника.

— Сколько раз?

— Два...

 

Бутин скептически дернул щекой и не шевелясь, продолжал наблюдать за Востриковым. Тот поднял голову и они встретились глазами.

«Брось, не возись... Тут всё ясно. Пошли спать» — говорил взгляд Бутина.

 

— Интубируйте больного, доктор... — процедил сквозь зубы Востриков, продолжая смотреть Бутину в глаза; он не двинулся с места.

 

Лена с Лукьяновной, притихнув, молча наблюдали за происходящим. Востриков почувствовал вскипающее в нем бешенство.

— Интубируйте больного!! — вскочив на ноги, заорал он что есть силы.

 

Бутин удивленно приподнял брови, усмехнулся и опустившись на пол, раскрыл чемодан.

Востриков снова принялся за массаж сердца, буркнув медсестрам, чтобы они готовили дефибриллятор. Бутин разомкнул посиневшие губы и челюсти Прудника, ввел в гортань ларингоскоп и через пару секунд ловко втолкнул туда интубационную трубку, присоединив к ней мешок Амбу.

 

Вентиляция легких была налажена. Востриков, уже ни на что не надеясь, взял в руки электроды дефибриллятора.

Уперся покрепче и, сжав зубы, разрядил батарею.

Линия на мониторе дернулась, заплясала и вдруг превратилась в четкие, крупные зубья пилы... Внутри у Вострикова дрогнуло, и он не удержался от выкрика:

— Есть!

 

Желудочковая тахикардия. Сердце Прудника теперь билось — пусть ненормально, слишком часто и неустойчиво, но все же само гнало кровь в аорту. Кровообращение заработало, появилось давление. Кожа из синюшной вновь стала приобретать белый оттенок.

Востриков распрямился и ощутил глухие удары собственного сердца. Сдержав дыхание, он сказал:

— Давайте каталку... Переводим в реанимацию.

 

Они снова на несколько секунд встретились глазами.

 

«Что, съел?» — подумал Востриков. Бутин хмыкнул и захлопнул чемодан.

 

Лукьяновна с грохотом ввезла каталку. Вчетвером, пыхтя, они взвалили на нее тяжелое тело, отцепили провода монитора и покатили по коридору. Востриков, торопливо шагая, щупал пульс: сердце спотыкалось и частило, но билось... Он оглянулся, и тут внутренности его обожгло: Бутин, приобняв Лену за плечи, что-то говорил ей почти в самое ухо. Она чуть отстранялась, но её улыбка пронзила Вострикова навылет.

 

Он почувствовал, как пол уходит у него из-под ног.

 

Грохот дверей грузового лифта донесся до его сознания, и Востриков ощутил в пальцах руку Прудника, в которой часто трепетал слабый пульс.

 

— Кирилл Евгеньич! — Лукьяновна двинула каталку. — Завозите...

Вкатили тележку в лифт. За ними зашел Бутин, и двери со скрежетом затворились.

Лена осталась на отделении.

 

Они молча стояли друг напротив друга в дребезжащей коробке, а между ними лежал только что умерший, но снова живой человек.

 

Лифт дёрнулся и остановился.

 

Они приехали в отделение реанимации и перевалили Прудника на кровать. Бутин насвистывал и пошучивал с медсестрами, которые сноровисто стащили с больного пижаму; Востриков прицепил к его груди электроды монитора, посмотрел на экран и вдруг увидел, как сердце споткнулось. Пила дёрнулась раз, другой, и по экрану снова побежали бесформенные линии.

 

— Фибрилляция! — крикнул Востриков. — Дефибриллятор, скорее...

 

Бутин посмотрел на него, прищурившись.

 

— Здесь, доктор, командую я. Идите. Мы справимся... — и стал не спеша поправлять провода монитора.

 

Востриков постоял несколько секунд, повернулся и вышел.

 

Поднявшись к себе на отделение, он зашел в ординаторскую и ничком лёг на диван.

 

До утра его никто не вызвал. Смена оказалась на удивление спокойной.

 

 

Утром, сидя на конференции в кабинете начмеда, Востриков слушал доклады врачей-дежурантов о прошедшей ночи и наблюдал за Бутиным. Тот сидел поодаль и чуть сбоку. Лицо его сохраняло обычное, слегка насмешливое выражение.

 

Дошла очередь до Вострикова. Он прочел свой короткий отчет, в том числе о происшествии с Прудником.

 

— Больной Прудник, пятидесяти двух лет... Ишемическая болезнь сердца, острый коронарный синдром от второго апреля... В двадцать три десять — фибрилляция желудочков, клиническая смерть. В ходе реанимационных мероприятий восстановлена деятельность основных витальных функций... В двадцать три тридцать переведен в реанимационное отделение.

 

Бутин тоже начал докладывать, и Востриков напряженно вслушивался в каждое его слово. И вот, после перечисления всех больных, последним:

 

— Прудник, пятьдесят два года. В двадцать три тридцать переведен из кардиологического отделения в терминальном состоянии... В двадцать три тридцать пять констатирована биологическая смерть.

 

Бутин закрыл журнал и поднял голову. Взгляд его скользнул мимо Вострикова.

 

Конференция закончилась. Дежурные врачи, толпясь, выходили из кабинета. Широкая спина Бутина в зеленой форме, с черной полоской фонендоскопа на загорелой шее маячила впереди.

Востриков шел за ним по коридору. Утренняя больница просыпалась от ночной дремы; из кабинета в кабинет сновали белые халаты, больные брели на утренние процедуры.

 

Бутин повернул к двери служебного туалета. Востриков, сам не зная зачем, вошел следом. Они оказались в кафельной комнате с умывальником и дверями туалетных кабин.

 

Обернувшись, Бутин увидел Вострикова и удивленно приподнял брови. Но тут же усмехнулся:

 

— Что, чаю за ночь много выпил? — и взялся за ручку кабины.

 

Востриков услышал собственный голос — чужой, хриплый, отразившийся от кафельных стен туалета и от этого еще более странный:

 

— Скотина...

 

— Что? — Бутин уже с неподдельным удивлением повернулся к нему, отпустив ручку. Лицо его, вдруг утратив свой обычный, наигранно-презрительный вид, словно обнажилось, став цепким и жестким.

 

Они стояли друг напротив друга, как вчера, в лифте.

 

— Скотина. Ты не врач... Ты — сволочь.

 

Востриков успел только заметить, как плечо Бутина дернулось, и потом в голове вспыхнул и тут же погас яркий свет. Наступила тьма, на какое-то время всё пропало, и тьма, и свет, и вообще всё... Потом он услышал плеск воды, почувствовал, как что-то очень холодное льётся ему на голову и понял, что лежит на полу.

 

Открыв глаза, Востриков увидел Бутина, внимательно смотревшего на него сверху.

 

— Живой? Ну и молодец.

 

Бутин выпрямился и вошел в кабинку, не закрыв за собой дверь. Послышалось журчание струи и шум унитазного бачка.

 

Потом Бутин не спеша вымыл руки. Глядя в зеркало, пригладил черные волосы и вышел.

 

Рот словно наполнялся солёным толченым стеклом. Востриков с трудом поднялся с холодного кафеля, посмотрел в зеркало... Вся нижняя часть лица распухла. Один зуб шатался, грудь залита кровью... Отчаянно болел затылок. Потрогав его и нащупав кровоточащую ссадину, Востриков вспомнил, как ночью Лукьяновна поддерживала голову Прудника.

 

В коридоре слышались голоса и шаги. Востриков закрыл дверь на шпингалет, засунул голову под кран и включил холодную воду. Морщась от боли, умыл лицо и прополоскал саднящий окровавленный рот.

 

Появляться на отделении с разбитой мордой не хотелось. Востриков выглянул из туалета и, чуть покачиваясь, пошел по коридорам первого этажа, стараясь не обращать внимания на недоуменные взгляды.

 

Апрельское утро только начиналось и больничный двор встретил его холодом, сразу забравшимся под зеленую форму. Сев на скамейку под старой акацией в глубине двора, Востриков откинул голову и чуть прикрыл глаза.

 

К горлу подступала тошнота. Поле зрения стало смазанным, размытым цветным пятном, слившимся в одно бессмысленное целое. На периферии пятна появились две точки, которые двигались вместе, и медленно двигаясь, они приобретали контуры, становились чётче и ближе... Востриков открыл глаза и увидел Бутина с Леной, которые шли через двор, не держась за руки, но очень близко друг к другу... Подойдя к машине, несколько секунд они стояли лицом к лицу и чем-то говорили. Потом Бутин открыл дверцу, посадил Лену и сел сам.

 

В темных стеклах отражались голые ветви деревьев и висящие в небе облака.

 

Машина тронулась, медленно проехала по двору и задержавшись на несколько секунд у больничного шлагбаума, исчезла за поворотом.

 

Гатчина, 2008

Любовь и смерть В больнице Мы — богиСны санитара Антипьева Осенний джаз Две родины Все есть

Альманах «ИнтерЛит.01.06». Е-книга  в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1330 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

печати альфа-печати.рф . Шопинг полюстровский отели рядом с полюстровский.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com