День сырой, холодный. Серое, вязкое от рваных туч небо избавляется от них, сыпля на редких прохожих ассорти из снега и дождя, — ветром, косо, стараясь попасть в лицо, — меняет каждую секунду направление мокрых и колючих стрел. Шагаю по разбитым мокрым тротуарам, вдыхая первый запах предзимней слякоти. Пряча от снежного дождя лицо, всматриваюсь в происходящее на земле, под ногами. Пучки ещё зеленых одуванчиков недоверчиво торчат среди выпавшего тонким слоем снега. Неуёмные в любую погоду воробьи оставляют на короткое мгновение в тающем снегу отпечатки своих маленьких подошв. На углу дома дворовое сообщество собак с недовольным рычанием делится между собой объедками из пакетов, оставленных жильцами.
На душе не тяжело, а просто печально, несмотря на предстоящие похороны. Покойницу знала мало и даже не встречала в течение многих лет. Нет чувства утраты, есть чувство сопереживания Люде, бывшей когда-то мне невесткой.
Выбранная зигзагом между мокрыми серыми пятиэтажками дорога заканчивается. Уже вижу невдалеке небольшую кучку людей у подъезда. Три соседки, несколько родственников. И как всегда в посёлке: грузовик, застланный хвойными ветками и стареньким ковром; почти огромный, почему-то терракотового цвета, крест. У машины на двух старых табуретках гроб с покойницей, крышка прислонена к стене дома, сдавленно-молчаливое стояние вокруг умершей...
Всё, всё вкупе с мыслями, то есть материальное и духовное — старо, грубо, бедно и запущено... Обитые кумачовой материей гробы... Сколько должно пройти десятилетий, чтобы иссякла эта ситцево-штапельная красная река, пеленающая на исходе старых, бедных, да неудачливых? Уходят из жизни старые люди, жившие скудно, работавшие всю жизнь «за копейки», матери и отцы сегодняшних 40-50-летних, делающих в этот скорбный час шаг, чтобы стать на их место — уходящего поколения.
Тихо, без музыки, на старых грузовиках уходят первые жители поселка в самые недоступные места за кладбищенской оградой. Бывает не пролезть по грязи из глинистой вязкой земли, которая тяжелыми мокрыми или мерзлыми комьями падала и падает из прямоугольного куска неба, разделяя их время на жизнь и вечный мрак небытия.
Мысли прерываются, — в глаза попадает предательский снег: слёзы, потёки черной туши. Отворачиваюсь, шмыгая носом, вытираю платком лицо. Делается неудобно, — стою поодаль отстраненно, не своей, и плачу ведь не «по поводу».
Подходит, — из родственников:
— Что?
— Да, вот...
— Ничего...
Прошло... Подхожу к Люде, стоящей оцепенело и потерянно. Обняла.
— Где Эля?
— Нету Эли.... Не пришла... Не знаю... Эля не пришла...
Твердит устало. За спиной перешептывание скороговоркой, слышно:
— Ох, внучка всё ж, ай-яй.
На машину установили гроб.
— Кто поедет... рядом?
— Не надо, холодно...
Дошли молча, скученно до конца дома. Тут же на углу садятся в автобус те, кто едет на кладбище. Прощаюсь с Людой, захлопываю за ними дверцу автобуса. Сожалею, что не улучила момент отдать деньги. Ладно, завтра, лучше завтра, — думаю я, идя снова по мокрым осенним, но, кажется, что по зимним улицам, между тех же серых домов в теплоту магазинов, затем в уют своего, не тронутого ещё таким несчастьем, дома.
Но, уходя физически, и постепенно отстраняясь от чужого горя, я чувствую: где-то в глубине души, — параллельно происходящим сейчас со мной событиям, — прокручивается плёнка дальнейших похорон. Я как будто и здесь, и там. Это, почему-то, вызывает давние отрывочные воспоминания, которые чередуются с сегодняшними, стирая между ними время. В альбоме моей памяти перемешаны фотографии разных лет. Вот только две из них.
Одна сегодняшняя — черно-белая и тусклая, как из старого фотоальбома. На ней уже описанная картина похорон у подъезда под белесо-серым протекающим небом. Люда у гроба, потерянная и сосредоточенная одновременно. Другие лица и фигуры смазаны. Лицо её темно-серое, постаревшее и припухшее, в обрамлении ещё густых и неухоженных волос. Взгляд в «объектив»: отчужденно-недоверчивый и, вместе с тем, цепко-настороженный, загнанный какой-то взгляд...
Следующее фото — глянцевое и цветное. Вижу её молодой и симпатичной, с нарядной Элей, радостной, видимо, от воскресной прогулки. На счастливой беззаботной маме — воздушное розовое платье, а в глазах смех. Когда уже это было...
Так перемещаясь во времени, как внутри неуправляемого калейдоскопа, шла я навстречу летящим огромным снежинкам, и, казалось, что это летят обрывки старых разорванных фотографий.
Дома сумрачно. Снег за окном замер натыканными в пространстве снежинками, как на картине Фалькенборха. Не раздеваясь, лишь расстегнув пальто, я пошла по пустым почти комнатам, механически включая свет в каждой из них, прислушиваясь к гулким в тишине дома шагам. Чуть позже, стоя в проеме балконной двери, наблюдая за невесомым полетом снега, пила маленькими глотками горячий чай. И как же это было необычно — чувствовать в себе эту тишину, пустоту и невесомость — я просто сливалась с окружающим, но, похоже, не обращавшим на меня внимания миром. Также плавно и легко кружились мои мысли, делая странные выводы из моих сегодняшних впечатлений и воспоминаний. Понятия о смерти и жизни соприкоснулись в них причудливым образом, затем медленно разошлись по своим тайным лабиринтам. Но времени хватило, — мне стало понятно моё мироощущение, столь неожиданно и странно ставшее приятным именно в этот печальный день. Смерть неблизкого человека, прикоснувшись ко мне, постепенно отдалилась, оставив в моей душе ощущение огромности мира. Почему-то в эти минуты он предстал в своем величии, красоте; он не был ограничен ни жизнью, ни смертью. И я простила его за жестокость, слепоту...
Потом пришёл обычный вечер, отобрав приобретенное... Полёты наяву не бывают долгими.
Следующий день, воскресенье. Похолодало и выглянуло солнце. Погода плакать перестала, ей что?
Поднялась на пятый этаж. Сколько же времени я не была здесь? Люда вышла из затемненной вишнёвым комнаты (тот же полумрак при задернутых шторах; наверное, они те же — подумала я). Отдала деньги за себя и маму. Люда поблагодарила, и как-то неожиданно горько заплакала. Она стояла и безутешно рыдала в какой-то незащищенной позе — с опущенными безвольно руками, как беззащитный ребёнок, обиженный и наказанный одновременно. Произнесла слова, какие не придумаешь никогда: «Я её так полюбила, так полюбила... последние дни... Она была чистенький мой ангелочек, я не знала, что у меня может быть столько любви... Я её мыла, гладила, совсем-совсем не брезговала, она была славным, любимым, чистеньким, как ангел, моим ребеночком. Мне было так хорошо с ней рядом, я не могу этого передать... Как нужно вовремя любить, чтобы потом не опоздать...»
— Люда, а она, мама, это чувствовала — такую твою любовь?
— Да, чувствовала... ей было хорошо со мной...
— Эля где?
— Её так и не было... Не пришла, так и не пришла...
Повторяет плача. Попрощались.
В этот же день, собирая на даче семена, я ходила среди коричнево-серых высохших трав, уже отживших своё лето. Прячась от солнца, вокруг толстых и крепких стеблей, улёгся, сбитым тополиным пухом, первый снег. Все было мертво, земля ещё не замерзшая, но остывающая, холодила ноги. А яркое солнце и синее небо манили к жизни, к радости...
Наваждение
Конец ноября — ещё бесснежный, с утренним, гулко раскалывающимся под ногами, льдом на лужах. Красное холодное солнце в серо-коричневой дымке освещает унылый бесцветный пейзаж, застывший в негреющих лучах неохотно восходящего светила. В стылом, призрачно-мертвом воздухе ломкими трещинами тянутся к небу оголенные ветви деревьев. Зацепившаяся за них старая магнитофонная лента вяло скользит по застывшей за ночь в бесформенных, причудливых узорах земле, бывшей ещё вчера мягкой податливой грязью под ногами прохожих. В нарушение природного уныния лента слабо пульсирует редкими бликами, как аккордами неслышной, оставшейся в прошлом, музыки.
Проходя мимо, я как будто ловлю звуки старых мелодий далекого прошлого своей, расслабленной этим утром, душой. «Черный кофе», «Двенадцать тонн» и что-то там «про макароны» — первые магнитофонные записи 60-х, крутящиеся поверх огромного желтовато-коричневого лампового радиоприемника, который светясь по ночам «дорожками» УКВ, СВ, ДВ и пестря названиями городов, наполнял душу тревожной, волнующей радостью связи со всей планетой, несмотря на заглушающие шумы.
Поздняя осень множит воспоминания.
Вдыхаю особенный воздух, — таким он бывает только в это время года, и только по утрам, — с чуть слышным запахом замерзших прелых листьев и остывающей земли. К этому запаху примешивается ещё более неуловимый аромат свежести наступающей зимы, первого снега; соединяясь, они, еле заметным движением воздуха, скользят по лицу освежающе и тревожно, проникая внутрь холодными стрелами Бытия. И ты, вдруг, почувствуешь в этом застывшем холодном мире чье-то равнодушное Присутствие; только на одно мгновение твои глаза заглянут в глаза Вечности, и ты не сможешь уловить ускользающую от тебя тайну мироздания.
Идя по утру одиноким прохожим по тоскливому и холодному коридору мира, прислушиваясь к морозному хрусту заиндевевшей за ночь земли, ты, вопреки этому мертвому пространству, чувствуешь себя в начале Пути, — крошечным, но теплокровным, — долго жившим, но полным сил, — единственным, но знаковым путником, рожденным для новой дороги, — странником, у которого все открытия впереди.
А солнце уже поднялось выше и своим слабым теплом нарушило тайну слияния с непостижимым, стерло остатки потусторонних наваждений и вернуло в мир привычной суеты.
— Эй! Эй! Эй-еей! Мужик! Ты что, глухой! Я тебе ору уже битых пять минут! Еле догнал.
Мужик, то есть я, действительно не слышал, ни как меня звали, ни каких-либо шагов за своей спиной:
— Ну?
— Ну! Ну! Дай отдышаться, огонька бы... А сам чо? Закуришь?
На меня дружески смотрело небритое, промерзшее до синевы, распространяющее запах вчерашнего крепкого возлияния, лицо, немолодого, где-то моего возраста, мужчины.
Закурили. Прищурив глаза от дыма, мой визави, рассматривая меня воспаленными, видно с недосыпа, глазами, спросил:
— На работу?
Я кивнул. Одетому в теплую куртку с меховой подстежкой, зимнюю шапку, в утепленных, на толстой подошве полуботинках, мне было не холодно, и, как ни странно, приятно стоять на этом безлюдном в ранний час пустыре с незнакомцем, почему-то вдруг заинтересовавшем меня. Он же, ежась, издавал какие-то утробные звуки, пританцовывал, гулко стуча туфлями о мерзлую землю. Одет был явно не по сезону — короткая светло-коричневая старая замшевая куртка, темно-синие джинсы и такого же цвета вельветовое кепи на голове.
— Замерз? — задал я глупый вопрос, лишь бы не молчать.
— Не-ее... — также глупо ответил незнакомец. — С детства холода не боюсь, — заглянул он мне в глаза.
Я посмотрел на часы. Осталось десять минут, — чтобы только дойти до работы.
— Дрянь погода, — холодрыга,— заметив моё движение, забеспокоился незнакомец и нервно, несколько раз подряд затянувшись, бросил окурок на землю.
— Да ну. Что надо, — ответил я, посмотрев с сожалением на недокуренную сигарету и, послав её щелчком вниз, притушил ботинком.
— Ну да, — скользнув взглядом по моей одежде, откликнулся он, странным образом разводя руки в стороны, затем сводя их как бы по швам, в то же самое время, пятясь от меня и кивая, прощаясь, — как будто о чём-то сожалея.
— Ладно, я пошёл, — опаздываю, — почему-то оправдываясь, сказал я.
— Ну, ладно. Покедова, — незнакомец, резко повернувшись, засунув руки в карманы негреющей куртки, побежал в противоположную моему пути сторону.
Я шел быстрым шагом, чтобы не опоздать к началу смены, но у меня из головы не выходила странная встреча с этим... Резко остановившись, я оторопело замер. Такого я не ожидал, — обернулся, но тот, кто был только что для меня незнакомцем, уже исчез. Я всматривался во все проулки и дворы, окружающие пустырь, но нет, — его нигде не было видно. Я медленно, уже не заботясь о том, что могу опоздать, поплелся на работу. Да, конечно, это был Санька Филин, мой давний друг по школе и бурной юности. «Покедова» — бывшее наше обычное прощание, и он сказал мне его сейчас, узнав меня, и, надеясь, что я тоже узнаю... На мгновение даже подумалось — может, мне всё это только померещилось в продолжение моих мыслей о прошлом, о музыке тех лет? Это ведь с ним мы, сидя по ночам у старого приемника, ловили «Голос Америки», обменивались магнитофонными записями, ходили в кино, знакомились с девчонками. Нас многое связывало, дружба была на века... И холода он действительно не боялся.
Я оправдывал себя тем, что его было невозможно узнать — так он изменился... Через полгода я всё же нашёл своего друга. С его женой Любой, угрюмой и молчаливой женщиной, мы пошли на кладбище, где на могиле ещё не выгорели от майского солнца траурные ленты.
— Сердце... Пил он... — сдавленно произнесла вдова, как будто отвечая на мой немой вопрос.
— Кем он... где он работал?
— Да, никем, — с горечью сказала она. — Знаете, как сейчас это называется — свободным художником, всё писал, писал, а кому это нужно?
Она пренебрежительно махнула рукой.
Мы сидели на низкой скамье, вбитой в земляной квадрат тоски, огороженный голубой оградкой, за которой вовсю бушевала весенняя зелень. Люба медленно и тихо рассказывала мне короткую историю жизни Саши...
— Пойдемте...Что сидеть-то?
Задумавшись, я не заметил, как она вышла за оградку, и уже какое-то время ждала меня.
— Что вы так... Сильно дружили? — она так и спросила.
— Сильно...
— И, что ж, не виделись после...?
— Виделись... один раз... Но я... Я так изменился, что не узнал его.
Поначалу недоуменно пожав плечами, затем, чуть подумав, Люба кивнула. И ушла, оставив нас вдвоем.
«Понимаешь, Санька...» — мысленно оправдывался я перед другом... А с маленькой фотографии, косо вставленной в просторную для неё рамку, вглядывалось в меня молодое Санькино лицо, и не узнавало...
