ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Ирина ЕВСА


СТИХИ РАЗНЫХ ЛЕТ

 

Фото Ольги Ермолаевой* * *

 

Штиль поутру, а к вечеру накат

старательно твои полощет мощи.

— Почем кизил и гамбургский мускат?

Все дорого. Купи чего попроще.

 

К примеру, беспородный пирожок,

как водится, внутри не пропеченный;

опасный, словно солнечный ожог;

с печеночной начинкою перченой.

 

Вертя башкой, вместившей сотни книг,

но к точным не способною наукам,

смотри, как вдруг выныривает МиГ

из облака, запаздывая звуком;

 

как ветхий катерок полупустой,

крутым не соответствуя тарифам,

переползает бухту, словно в той

стране, что стала пугалом и мифом,

 

где с найденной монеткою во рту,

охотничьему зуду потакая,

ты на волнах болтаешься в порту,

как недоросль, как водоросль какая.

 

 

Курортная зона

 

бомж на прогретом камне читает сартра

тот кто читает сартра сегодня — бомж

чайка вопит как чокнутая кассандра

и на нее бинокль направляет бош

 

буш с высоты планёра грозит ираку

мысли саддама прячутся в кобуру

грека с бокалом пива не рад и раку

он половину кипра продул в буру

 

некий турист проворный как марадона

щиплет лодыжку свеженькой травести

в пластиковом бикини летит мадонна

в шторм но никто не жаждет её спасти

 

над головой вытягиваясь редея

в кровоподтёках и дождевой пыли

облако то блажит бородой фиделя

то предъявляет розовый ус дали

 

скачут людские толпы в раскатах грома

бросив пронумерованные места

бомж на своем насесте читает фромма

крупные капли смахивая с листа

 

он умостился так чтоб волна бодала

как подобает хищнице — со спины

организуя пряди его бандана

выгорела до цвета морской волны

 

все закипело сдвинулось помутилось

эросом гекатомбы слилось в одно

бомж прошивает время как наутилус

зная что лучший выход уйти на дно

 

не выпуская книги из рук он даже

рад что круша причалы рыча warum

шквальный поток смывает его с пейзажа

с грохотом перекатывая валун

 

 

* * *

С. М.

Отсыревшей охрой в парке шуршат аллеи, —

там еще вчера сирень обрывали други,

а теперь они чинно празднуют юбилеи.

Отплывают, светятся их золотые струги.

 

С величальной песней, стягами над плечами.

Ни варяги им уже не страшны, ни гунны.

Мы с тобой застряли чайками на причале —

не для нас слепой аэд потревожил струны.

 

Отойдем от края. Вовремя выпал случай

пропустить сквозь пальцы пурпур, плывущий в руки.

Нам за трешку лабух сыграет «Бэсамэ мучо!» —

к сентябрю в кофейне подешевели звуки.

 

Это осень, друже. Дама червей напротив

тарахтит на отчем, словно на суахили.

На пути к причалу много чего напортив,

напортачив, — все же выйдем из вод сухими.

 

Ледяная водка, не согреваясь в длани,

обжигает горло. Но в пересвисте бражном

нас в ответ вспомянет белый бездомный лайнер,

в бирюзовых водах вздрогнув гудком протяжным.

 

 

* * *

 

«Если смерти, то мгновенной...» Хрена! Из «котла» —

с перетянутою веной, чтоб не вытекла

юшка, — выкрутив сорочку, Господу грубя,

пьяный кореш в одиночку вынесет тебя,

 

чтоб очнулся ты, фартовый вытащив билет,

шевелить рукой, которой третьи сутки нет,

и, водя глазами, в коих — безнадега тьмы,

различать больничных коек хриплые псалмы.

 

— Где ты, слева или справа топчешься? — ответь,

с голым черепом шалава, обещала ведь!

Где коса твоя, где жало, худшая из баб?

Сука, в муках не рожала, — так добей хотя б.

 

Драя пол, стуча в запарке створками окна,

басом Шурки санитарки говорит она:

«Мы с тобой теперя в паре. Мы с теперя — дно.

Привыкай скорее, паря, целиться в судно».

 

 

* * *

 

Ну и что с того, что это Колька?

Вместе мяч гоняли по двору.

Расшибался в кровь. — Болит?

— Нисколько.

Сопли детства: мам, а я умру?

 

— Нет. — И чашку долго вытирала.

— Опоздаем в школу. Ты одет?

Сперли ордена у ветерана.

Но не сдал нас. Правильный был дед.

 

Что еще? В учительской разбили

два окна, сорвав шестой урок.

До сих пор висит в моей мобиле

немудреный Колькин номерок

 

Всякий раз, придурок, шел на красный, —

мол, у смерти руки коротки.

Но сейчас он каску снял напрасно

со своей отчаянной башки.

 

А заядлым был! — не переспоришь.

Подавал мне с лёта угловой.

Ты прости, но я на службе, кореш.

Плавно пальцем жму на спусковой.

 

 

* * *

 

Речь на паузы дробил. Чистил ножиком ранет.

Человеков не любил, говорил: хороших нет.

Взгляд его — брезгливо пуст — проходя меня насквозь,

упирался прямо в куст ежевики или в гроздь

изабеллы. На плече света ерзало пятно.

Наплывало время «ч», в коем честно и черно.

Там никто уже не брат никому, не свят, не прав.

Там наводит автомат на иакова исав.

Смерти беглый аудит. В раскуроченном дворе

кукла страшная сидит: муха роется в дыре

балаклавы. Шаг назад — и на линии огня

я узнаю этот взгляд — неизменно сквозь меня —

в неподвижности зрачка отразивший, как в стекле,

каплю красного жука на расколотом стволе.

 

 

* * *

 

Я за тебя спокойна: ты-то уж точно там,

где не достанут хвори. Рай — это вечный бонус,

яркий рисунок детский: некто, прильнув к цветам,

спит, — голова, как репа с грядки, а тело — конус.

 

Ты на меня оттуда часто глядишь в просвет

меж облаками синий, думая: «Вот дуреха.

Как мы над ней ни бились в детстве, а толку нет:

даже теперь не знает, что хорошо, что плохо».

 

«Брось, — говорю, — опять ты линию гнешь свою.

Я со стола рукою все ж не сметаю крошек,

чисто посуду мою и ничего не бью:

видишь, цела покуда чашка твоя в горошек.

 

Я утепляю окна к снежному декабрю,

не выбегаю, здравым смыслом руководима,

в лютый мороз без шапки. Ну, извини, курю.

Впрочем, и ты пускала в небо колечки дыма.

 

Нынче же, рыжей пчелкой над цветником жужжа

В хоре иных крылатых, служишь Творцу ретиво.

А вечерами смотришь с горнего этажа

все мои мелодрамы, триллеры, детективы.

 

...Я на глупцов не трачу времени. Я ловцов

радости мимолетной не привечаю в доме.

Ты же сама учила: надо держать лицо.

Вот и держу, аж сводит судорогой ладони».

 

 

Закрывая дачу

 

Лишние чашки (всяк выбирал свою)

прячу в коробку: Света, Андрюха, Стас.

Всё, что сгребало лето, лепя семью,

осень смолола, переведя в запас.

 

Я подгоняла сонных: «А ну, а ну!» —

Запахом кофе, чая из местных трав.

Где, на каком кордоне моё «ау»

ждёт растаможки, в очереди застряв?

 

Лишь богомол на самом краю листа

плоской башкой качает, ловя баланс.

Беглые други, совесть моя чиста:

даже не треснул этот фарфор-фаянс

 

с вишней, собачкой, брызгами конфетти.

Упаковать. Бечёвкою обвязать.

Я отпустила всех, кто хотел уйти.

Я отдала им всё, что хотели взять.

 

 

* * *

 

Толчея у причала. Английское «shit».

Итальянская шляпка с полями.

Можжевеловый воздух ветвится, шуршит,

Наудачу шмаляет шмелями.

 

Угол душной столовки, где слойки пекут,

Второпях окропляет борзая.

Оживляется пляжа цветастый лоскут,

Человеками к морю сползая.

 

Но опять эта тетка в мужском пиджаке,

Кукурузные носит початки,

Словно заяц петляя, на влажном песке

Оставляя подошв отпечатки;

 

Огибая прилежно подстилки, ряды

Топчанов, чтоб народ не ругался;

Источая прилипчивый запах беды.

— Чьих она? — Говорят, из Луганска.

 

Вот, на корточки сев, достает мужика,

Безответного, с баночкой колы.

Нависает, как туча, бормочет: «Сынка

По кускам выносили из школы».

 

Что мы ей — представители ОБСЕ?

Своего нам достаточно мрака.

Всем же видно, что тетка слегка не в себе.

Тут курорт, а не дурка, однако.

 

И еще не известно, чего натворит.

Ну, ей-Богу, за что нам такое?

— А рука-то была не его... — говорит. —

Так с чужой и зарыли рукою.

 

 

* * *

 

Уступи лежак захмелевшей паре,

что кругами ходит, грозя войной.

Пляж трещит цикадами: «Харе, харе».

«Кришна, Кришна», — море шуршит волной.

 

Уступи им пирса сырую плитку.

Не впервой тебе потешать народ,

принимая всех, кто твою калитку

наобум толкнет, убегая от.

 

Сколько их застряло в сезонном быте,

где паук в пылу смертоносных па

мотылька вращает на липкой нити —

сам себе нуриев и петипа!

 

Уступи им глину заросших соток

с отпечатком четким твоей ступни.

Под орехом стол, петушиных глоток

хориямбы хриплые — уступи.

 

Все равно ведь кончится беспределом,

переделом, пьяной пальбой в ночи.

Но покуда в чистом сидят и белом, —

проскочи к воротам, отдав ключи;

 

чтоб, сияя бритой башкой на фоне

синей тучи, ливнем набухшей тьмы,

уменьшаться, путаясь в балахоне

цвета перемолотой куркумы.

 

 

* * *

 

Полон рыбы твой водоем. Поля твои — не пустые.

Даже блохи на псе твоем — заведомо! — золотые.

Больше мяса в твоем борще. А чайник твой без огня

закипает. И вообще ты трижды умней меня.

 

И внутри я тебя черней, и хуже тебя снаружи.

По ночам и звезда крупней в твоей расцветает луже.

И покуда мой неуют вылавливает беду, —

словно ангельский хор, поют лягушки в твоем пруду.

 

Намекни лишь — и присягну, что, как неразумный Крым, я

бесполезно иду ко дну, а ты расправляешь крылья,

набирая ту высоту — декретов и санкций вне —

до которой не дорасту — куда уж ничтожной, мне!

 

Распишусь на любом клочке и кровью вдогонку капну:

я — червяк на твоем крючке, я — корм дуралею карпу,

я — вместилище пустоты, софоры сухой стручок, —

что захочешь. Но только ты в меня не вперяй зрачок,

 

бормоча, утирая пот, упорно идя по следу,

словно я сорвала джекпот, отняв у тебя победу,

и оставила без гроша, и двор оплела травой,

и у пса твоего парша, и борщ без навара твой.

 

 

Новый свет

 

В Парадизе — жара. Асфальт пристаёт к штиблетам.

Жирный овод жужжит на лаковом мёртвом крабе.

Спутник мой удручён. Он мыслит себя поэтом,

но расчётлив душой, как бюргер в английском пабе,

 

что и в пьяной гульбе размерен, а не рассеян.

Он боится волны и горных тропинок — тех, что

по-над морем текут, спускаются в глубь расселин.

Но не мне заполнять лакуны чужого текста.

 

Пёс по склону бежит, с пожухлой травой сливаясь.

Экскурсанты торговца крабами взяли в клещи.

Егерь чистит кефаль, лоснящийся, как ливанец.

Спутник мой раздражён. Он трезво глядит на вещи:

 

Крым — татарам и украинцам. Москальским сворам —

фига в виде инжира, но на брегах Кавказа.

Монологу не внемлет резвый дельфиний кворум.

Словно чайка, над головой зависает фраза.

 

Мы лежим. На его предплечье рыжеет россыпь

непрочтённых созвездий — то ли Весы, то ль Дева.

Лень татар обсуждать, вступаться за наглых россов.

«Посмотрите направо, — гид говорит, — налево.

 

Вот Шаляпинский грот, вот Царская бухта. Выше —

можжевеловый лес, стоянка, обмен валюты».

Над раскиданной горстью солнцем нагретых вишен

вьются алчные осы, в мякоть вгрызаясь люто.

 

В Парадизе неделя тянется, как зевота,

аква витой дрожа в зелёной гортани рая.

Но уже и над ней бесстрастно склонилась Клото,

между старческих дёсен нитку перетирая.

 

 

* * *

 

Напиши мне письмо и лучшую строчку вырежь.

Ты вкушаешь лангустов, дуешь коньяк, слоня-

ешься в шляпе по Квинсу или по Гринвич-Виллидж.

Но какое мне дело, ежели нет меня

 

в той стране, где волна колеблется перламутром,

на взъерошенных вязах вздрагивают листы;

где не рыщут бомжи по мусоркам ранним утром,

на отлов человеков ночью не мчат менты.

 

Хорошо, что ты — там, задира, кустарь-филолог,

несгибаемый логос, вечное два в уме,

сквозь чужие таможни длинную цепь уловок

неизменно влекущий... Помнишь, как на холме

 

мы сидели — спина к спине, — озирая мутный

тёмно-серый залив с корягами на плаву.

На покатые сопки сыпал с небес кунжутный

мелкий сетчатый дождик — и выпрямлял траву.

 

Никуда не срываясь, медленными глотками

мы цедили по-братски местное каберне.

Я следила, как жук вразвалку ползёт под камень,

растопырив надкрыльев лопасти... Как бы мне

 

ни хотелось тебя погладить, — рука чертила

в запотевшем пространстве эллипсы и круги.

И трёхдневной, колючей медью твоя щетина

пламенела, но не хотела моей руки.

 

Мы сидели, как два китайца, настолько древних,

переживших и потепления и снега,

что неважно уже: коряга качнулась в дрейфе

или мимо проплыл взлелеянный труп врага.

 

... Ты в широтах, где всяк уместен — и, слава Богу!

но такие, как я, нелепы — и пусть. Не то б

слабоумной старухой к тихому эпилогу

доплыла бы, сложившись в англоязычный гроб

 

в чём-то розово-белом. Как бы ты иронично

поглядел — ни озноб в лопатках, ни в горле ком.

И тогда бы Господь послал меня жить вторично

в синеватую морось, на киммерийский холм.

Об авторе. Стихи из книги «Юго-Восток»Стихи разных лет — «Лазурные горечавки»Подборка, составленная Мариной Гарбер

Эмиль Сокольский. «Ветер с Юго-Востока». Рецензия на книгу Евса И. «Юго-Восток»

Ицхак Скородинский, «Ирина Евса — “...сгорят осенним золотом дотла”», маленькое эссе

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com