ЭРМИНЕ

Воспитание свое получила у подножия тех гор, где не воцарилась восточная тирания.

Запомнились те фразы, которые отделяли нас от мира: «нужно родиться горцем, чтобы понять, к чему вся эта гордость». Закрепив в памяти услышанное, приготовилась лицезреть я Русь. «Не в добрых отношениях мы с ней будем», — решила для себя.

Леса встретили сухо, снег показался каким-то черствым, грубым, а ночь, она вселила нелюбовь к звездам, лишь Луна осталась неизменной со мной.

— Я не смогу полюбить тебя, ты бледна.

— Солнце и мне родное созвездие, высокомерие твое не по годам растет.

— Твои поля так скучны, ну посмотри же, гладь, бесконечные равнины. Ничтожные холмы. Они нечего собой не представляют, как и народ твой, не ищи моей дружбы.

— Нельзя судить по матери о детях.

— Отчего же, если написаны одной рукой.

— Тебя могут предать

— У меня есть лев, есть орел.

— Похвально, но взгляни, вот орел, он двуглавый, и смотрит не свысока, а с предостережением и с неизмеримым терпением, дабы утихомирить леса.

— Решались разве они на шалость, не смешите.

— Из далеких глубин говорят с тобой твои стихии, и, признаюсь, вселяет зависть твое упорство, возможно, меня не так ценят, но мой Есенин так и не променял поля на Шираз.

— Для ухмылки не вижу причины, Есенин после глядел поверх полей, цепляясь за крохотные холмы. Ты не смогла родить ему хоть одну из Шагане, смотреть, но не видеть, вот твой удел.

— Опишу тебе твои шаги, из года в год в тебе начнет расти желание стать частью всего того, что сейчас ты отвергаешь. Будешь восхищаться умами, трудами людей земли моей. Встретив солнце, начнешь грезить о красоте ты зимней, вспоминая причудливость узоров, не виданных тобою ранее.

Ну да, не спорю, не напьешься водой моей, и будет мучить тебя жажда по земле своей.

— Ты также не заставишь меня полюбить! Быть может, восхищением меня свяжешь, но в свое сердце я не пущу детей твоих.

— Пусть неродных мне, я согласна, но предашься любви безумной здесь.

Годы умчались, за ними не успела. Дружбы не хотела, но родною мне стали. Уважение... не спорю, Русь, отважная ты.

— Ты пришла ко мне... изменила ли мнение?

— Представляю, как больно матери смотреть, как пренебрегают ею. Ты даешь им намного больше, чем другие, но не получаешь ровным счетом нечего. Вот судьбы дороги, я чужая и там и сям, но вижу твои муки, ценю за помощь, за отвагу, но любить долины, горы, сумасшедшие повороты, водопады и ущелья не прекращала ни на миг. Чужой тебя ценит боле, чем родной. Они в тебя плюют, аморально себя ведут. Но ты права, по матери детей не судят. С тобой я могу поговорить, красоту твою понять. Но гадки меньшие твои. Они не ценят ничего, вернее, ценят как цифру ноль. Хотела понять, защищала, они же тоже люди, и я не лучше, считала. Признавала нас за равных, но бескультурье одолело. Не в силах я понять, как может мать брать деньги у дитя за проживание в ее доме, как жена бьет мужа (да он не муж, а тряпка), я сходила с ума, наблюдав все это молча. Сколько можно, Боже правый, сколько ты еще все это будешь терпеть? Да, можешь мне сказать, уходи прочь, не твое дело. Но на одной ладони мы. И прогреты одним лишь солнцем, но так слабы. Смотри, идут не своим путем, а подражая всем и всюду. Кому нужны все умные труды, если любовь к старикам — в прошлом, мне говорят. Красивые есть города, там звучат колокола, но в воздухе такая пустота, вот смотри, что я видела, смотри:

Старички. (Муж. Жена)

(Ж) — не для этого же ты родился... посмотри на себя... ой Боженька за что за что за что

(М) — не знаю,... нет, не говори не говори не говори

(Ж) — я выходила за тебя помнишь, с какими идеями, мы же сумасшедшие были! Ой, Боженька, ой держись, ах как больно-то сердцу, невмочь уже молчать...

(М) — оставь, брось, оставь...

(Ж) — что ты говоришь, что ты несешь, а дед? Ты упал, и я тебя брошу? Почему же ты меня не бросил тогда умирать... смотри, на нас смотрят... ах больно на нас смотрят как на грязь, ах Боже, смотри девушка смотрит, смотри, я такая же ходила такая же...

Я была той девушкой, и слышала слова эти, и видела взгляд стариков провожающих меня. Слезы покатились по щекам моим, слезы потекли без спроса и без надобности, казалось бы без причин, ах, Боже, больно отдалось в груди, но от непонимания происхождения боли стало еще больнее, еще темнее темнее темнее.

Автоматически пришла в себя, потому что смотрели уже на меня, а я шла и думала: вечер, зима, Россия, вечер, зима, Россия. Это что, что? Наваждение? Что происходит, почему я плачу? Сострадание? Нет, знаю однозначно: им не нужно мое сострадание, у них, у этих стариков, возможно, была такая жизнь, такая любовь и страсти, что мне только расти, и расти и расти...

И это в центре твоего красивого города. Центр — сердце. Центр города должен быть сердцем города, тут не должны страдать и падать р о д и т е л и... хотя нигде не должны, мы вообще много что должны и не должны, но от этого же не изменится суть мироздания, ничего не изменится, только мы станем подобиями англичан, немцев... станем крайне консервативными, крайне. С недавних пор всё крайне. И добро, и зло, и консерватизм будет крайний, 10 лет проживем бок о бок, но пока не познакомят, будем делать вид, что не было и не знали. Раз официально не представлено, значит, нет. Все ясно? К этому я пришла, вот мой ответ, я это увидела. И красота полей, восхищавших твоих поэтов, ничтожна перед давшими нам жизнь...

Теперь дождем ты плачешь. Прости и плачь. Мы чужие друг другу, но также и своему народу.