ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Александръ ДУНАЕНКО


Об авторе. Содержание раздела

Я — РУССКИЙ

Генка Черкасов работал у нас в телестудии кинооператором. Высшей категории у него не было. Потому что молодой. Высшую давали тому, кто уже в годах и поближе к начальству. А Генка к начальству всегда был настроен критически, всегда со смешочком. Поймал как-то в фойе смазливую любовницу своего шефа, и стал тискать, почти прилюдно, приговаривая: — Да ладно, да чё ты! Чё, с Мурзагали тебе можно, а со мной нельзя? Айнурка пыталась вырваться — неудобно, люди же кругом! Коллеги! А Генка всё приставал: — Да расслабься ты!

Вроде бы шутка была, но опасная. Неуважительная по отношению к Мурзагали Кенжетаевичу. Но Генке было всё равно, с кем цирк устраивать. Ещё на высоте, на канате. Без страховки. На том мы и сошлись. И подружились.

 

Генка оказывался душой любого общества. Всегда шутил, всё умел. В армии три года проработал поваром. Это обстоятельство весьма благоприятно сказывалось на стихийных междусобойчиках, которые возникали у нас от всякого мелкого повода. Так, прогуливались мы как-то во время обеда по колхозному рынку. В мясных рядах Артурчик обратился к одной торговке с просьбой поделиться с ним обрезками ненужного мяса. У него дома сидел породистый пёс Эврик, который, как все собаки, любил мясо. А время тогда, в конце восьмидесятых, было ещё человеческое, поэтому торговка не только собрала Артуру в пакетик мясных обрезков, а ещё и денег ни копейки за это не взяла. Когда вернулись на работу, Генка в тот пакетик заглянул и сказал Артуру, что фиг получит его Эврик, нам и самим такого замечательного мяса мало.

Мигом нашёл кастрюльку, электроплитку. Какой аппетитный запах заструился, пополз по коридорам телекомпании!

Я за свою жизнь много чего покушал, но пир, который из мясных обрезков устроил нам Генка в редакции, остался одним из самых ярких воспоминаний.

 

А ещё никто не мог сравниться с Генкой в искусстве приготовления шашлыка. Я смотрел, как он режет мясо, как смешивает куски со специями. Как проворачивает их потом на огне. Но у меня так никогда не получалось. В этом был какой-то фокус.

 

И однажды мы, группа журналистов программы «10 ½», куда органически входил и Генка, решили выехать на шашлыки в лесопосадку. Не будь, конечно, Генки, то и мысли бы о такой поездке могло не появиться. Генка — это уже событие, это уже праздник. А тут ещё предполагалось и вкуснейшее горячее мясо, естественно, с водкой.

Место выбрали за городом, в посадках карагача. Весна, только сошёл снег. Полно сухой травы. И карагачи все стояли вокруг, как высохшие колючки. И вот в этом-то архипожароопасном месте, Генка стал городить мангал. Он нам всем сказал, мол, не беспокойтесь, я всё знаю, я сколько раз и не в таких местах шашлыки готовил. Ну, да. Кок на подводной лодке. Сунул шашлыки в атомный реактор, вынул — вот они и готовы!

Генка быстро штыковой лопатой освободил среди карагачей площадку от сухостоя. Выкопал траншейку. Мы уже ему натаскали кучу веток, сухой травы для розжига. Быстро всё так делалось. Видно было: Генка — мастер. Никто лучше не сделает.

Трава под хворостом вспыхнула моментально. Костёр быстро разгорелся. Потом дунул ветер, и загорелось вокруг всё.

 

Вообще, пожар в лесу — это дело страшное. Когда пламя только перекинулось на полянку с травой, мы ещё пытались тушить. Затаптывали языки пламени, пытались сбить огонь ветками. Генка притащил из машины старое стёганое одеяло, мы набрасывали его на огонь, топтали. Ничего не помогло. Порывы ветра быстро раздували очаги огня, возник нестерпимый жар. В конце концов, тушить пожар потеряло уже всякий смысл. Машину я заблаговременно отогнал в сторону, мы собрались около неё, смотрели издали на творение рук человеческих.

Нас, конечно, мучила совесть. Потому что мы всегда в своей программе боролись за справедливость, учили беречь лес от огня, переводить через улицу старушек, не обижать кошек. А тут собрались и все, такие умные, спалили лес...

Моё одеяло местами тлело. Мы его аккуратно во всех проблемных местах притоптали, уложили в багажник. И... Поехали искать новое место. Мясо-то осталось. И водка.

 

На этот раз всё получилось замечательно, с соблюдением всех мер пожарной безопасности. Шашлык был очень вкусным. С дымком...

 

В каждом человеке сидит примитивный уголовник, преступник. Сидит до поры до времени и не высовывается. Потом, в какой-то момент, вылазит, бьёт кого-нибудь по кумполу, забирает деньги, либо насилует беззащитную девушку, либо — подделывает доллар. И, вот, например, «за границей» — они там преступления делают ещё, из-за славы. Убьёт злодей человека — и бежит скорей к телевизору узнать, что там про него стали рассказывать. Или — насилует — и к телевизору, опять насилует и — к телевизору.

Для них там, «за границей» если бы не было телевизора, то многие бы преступления просто потеряли смысл.

 

Наши люди скромнее. Если кто и убивает, то обязательно по уважительной причине — ну, там — пьяный был, не помню. Насилует — так только из удовольствия.

 

Не скажу, что мы от своего нечаянного преступления получили какое-то удовлетворение, но всё-таки ожидали какого-то резонанса. Ну, что средства массовой информации, к примеру, мы, узнают о пожаре в лесополосе, о такой вопиющей халатности, безответственности. О, возможно, умышленном, поджоге.

 

Сейчас бы, к примеру, несколько горлопанов уже бы сидели в кутузке «за экстремизм».

 

Следующим после происшествия вечером мы с Галиёй Жалдыбаевой, как обычно, вели программу «10 ½». По стечению обстоятельств, на передачу был приглашён представитель пожарной службы с очередным обзором событий за последнюю неделю. Про пожар в лесу ничего не сказал.

Я этого дела не мог так оставить. Как так — совершил преступление, спалил лес, а об этом никому не известно? Спрашиваю: — А, не было ли каких пожаров за городской чертой? Не поступали ли какие сигналы? (Знаю, блин, сам видел — дым до самого неба!) — Нет, отвечает пожарный, — ничего такого за последние дни у нас не случалось!

Генка в этот день стоял за стационарной телекамерой, наблюдал за всем этим телешоу через видоискатель и держался за рукоятки, чтобы не упасть со смеху.

 

В общем, совершили мы преступление, и никакого от этого резонанса не получилось. Никакой дополнительной славы.

 

Но... Как вы думаете, чего это я так легко о наших злодействах рассказываю, и никакого раскаяния, никакого стыда? Будто бы даже похваляюсь таким нехорошим поступком. Молчал бы уже. А то теперь все хорошие люди могут про меня плохо думать.

 

Ну, скажу я вам, не всё было так просто, так легко. И все мы, конечно, переживали за случившееся. И ведь тушили, как могли. И получили ожоги. Брови, ресницы пообгорели. Могли и сами, дураки, в том огне сгореть.

 

Я через два месяца поехал туда, на место нашего пожара. Преступника всегда тянет на место преступления.

И... Я не увидел сожжённого нами леса... Высокая, в пояс, зелёная трава. Зелёные, все в молодой зелени, карагачи...

 

Видимо, весной безлистные деревья были наполнены влагой, а на мокрой ёще земле сверху была только подсохшая трава. Деревья не пострадали.

Легко стало.

Как будто груз какой тяжелый, неприятный свалился с души...

 

В нашей компании был грех, который, я так думаю, присущ всем представителям журналистской профессии поголовно. Это я про выпивку. Выскажу крамольную мысль, но вы, молодые, которые только мечтаете стать журналистами, меня не слушайте. Все журналисты пьют. Но это нехорошо. Потому что вредно. Сто граммов алкоголя убивают сто миллионов нейронов — нервных клеток головного мозга. И они потом не восстанавливаются. Кровь у доноров восполняется, жир на животе благополучно откладывается, даже не знаешь, куда потом его девать, а нервные клетки мозга погибают безвозвратно. Выпил сто граммов водки — и отупел на сто миллионов нейронов. Выпил литр — на миллиард.

 

Медицина уже справляется с заменой любого органа. Если уж очень прижмёт, то за большие деньги и печень, и ухо могут в пробирке вырастить. А вот мозги восстанавливать не научились. Тем более — менять. Может, когда-нибудь, дойдут и до этого. Пропил, уничтожил себе мозгов на полголовы, а потом пошёл в больницу и тебе свежие вставили. Опять пей, сколько хочешь!

Или, к примеру, хочет президент сидеть на царском своём месте всю жизнь. Но от долгого сидения не только геморрой возникает, но и мозги портятся, пропадают. Они же субпродукты. И в тепле.

Ну, и пишут тогда его имиджмейкеры заявку в специальное медицинское Управление, которое для президентов. Что, мол, подошёл срок нашему дорогому и лично любимому президенту поменять мозги. Дают на ночь лидеру нации склянку со снотворными каплями. Через простую горничную Агафью, которая и пижамку на президента перед сном надевает, и за ночной вазой под кроватью присматривает, чтобы невзначай не опрокинул. Он их доверчиво выпивает, ложится на правый бочок, и смотрит приятные сны. А наутро просыпается уже с другими мозгами. И ни швов на голове никаких не заметно, ни трещин.

Но какие мозги президенту вставят — это уже полностью на совести наших имиджмейкеров и политологов. Ведь что может получиться: пришла пора президенту нашему мозги менять, а наука, отечественный производитель, ещё к этому времени не поспел. И рады бы его поощрить, купить мозги у своих. Заодно и бюджет можно освоить немыслимо. Но — нету ещё. Сколково недостроили, а последний хороший хирург в Австралию уехал. И тогда уже — куда деваться — нужно будет за мозгами к японцам обращаться, американцам. Или, что ещё хуже — к китайцам. Китайские, может и не хуже других, но недолговечные, их нужно будет менять каждые три месяца...

 

Печали особой, конечно, нет. И за китайские мозги бюджет можно освоить немыслимо, но вдруг президент встанет утром и примется всех за коррупцию к стенке ставить.

И начнёт прямо с верной своей горничной Агафьи...

 

Вот и следует, после всего этого, что водку пить вредно, но журналисты всё равно пьют.

И Генка Черкасов пил. И я.

Но — только после работы.

 

Подвозит, к примеру, Генка меня вечером к дому на своей машине. А у нас ещё — ни у него, ни у меня — ни в одном глазу. Ну, Генке нельзя, он за рулём. А мне уже можно, я же домой приехал. Водка у нас всегда в бардачке лежала, килька в томате...

В машине сидим. Генка достаёт стакан, наливает полный. Я произношу тост. Без тоста — никак нельзя, мы не алкаши последние. Прикладываюсь к краю стакана (полный налит, до самого верха, можно расплескать), осторожно выпиваю. Генка уже держит наготове баночку с килечкой, кусочек хлеба. Особо рассиживаться некогда, Генке ещё тоже нужно домой ехать. Он наливает второй стакан. Теперь тост говорит уже он. Стукается вилкой об мой стакан, ждёт, когда я выпью и передаёт её мне.

Моя квартира на восьмом этаже. Я успеваю подняться на лифте, войти в прихожую, сделать несколько шагов в сторону туалета и опустить голову в унитаз...

 

Да, я повторю ещё раз, пить вредно.

Но все журналисты пьют...

 

Ну, не всегда праздник случался только на моей улице. Всё-таки это были исключения, когда мы так порознь радовались жизни. Обычно собирались в тёплую компанию — я, Артурчик и Генка. Артурчик — режиссёр. Генка, как я говорил, но могло уже и подзабыться — оператор широкого профиля. Работал и в студии, за стационарной камерой, снимал «Кинором» на киноплёнку. Техника областной студии не поспевала ни за новостями, ни за нашей творческой мыслью. Генка приспосабливался и находил выход в самых безнадёжных ситуациях. Так, оказавшись в сумерках на месте автомобильной аварии, он ухитрился снять сюжет, осветив место происшествия фарами расположенных вблизи легковушек. Детали ему высвечивали фонариком. Темновато, но получилось. Успели к эфиру, даже с учётом времени на проявку плёнки.

Когда событие снимала частная богатенькая телекомпания «РИКА», у которой было в изобилии всего — и транспорт, и видеокамеры, Генка пристраивался рядом и включал свою кинокамеру в момент работы конкурентов. А у них на видеокамере лампочка была. И нам доставалось несколько планов с качественным освещением. Журналиста ноги кормят. Генкины ноги на очень смышлёной его голове, продуктивно подкармливали видеоматериалами нашу редакцию.

 

А ещё у Генки была семья. Жена Лиза и двое замечательных детишек.

И он был прекрасным семьянином.

Любил жарко и страстно свою жену, от которой потерял голову ещё до армии. И ещё до армии на ней женился. И потом десять лет они жили душа в душу, особенно после того, как Генка сказал, что он в доме хозяин и в главных семейных вопросах Лиза должна его тихо, не возникая, слушаться.

Так что наши алкогольные творческие посиделки не являлись его основным занятием. Как, впрочем, и у нас с Артурчиком. Мы ещё успевали и выпускать рейтинговые программы. А у меня ещё и дача была, и тоже семья, дети...

Ну, собирались иногда мы втроём. Ну, выпивали...

 

И вот дошли мы как-то после работы до моей квартиры, уже порядком навеселе. Чтобы пристойно, без излишеств, просто попить чайку. И разговор, как всегда, был интересный, творческий. Три-четыре кисушки выпили, и тут Генку сморило. Сполз он тихо с табуреточки в кухне прямо на пол, да так и уснул.

Слегка развалилась наша компания.

Что делать?

Генка был душа коллектива. Без него и чай не чай, и шутки не шутки.

А с ним — шутки.

И поэтому мы попытались его отвлечь от его сонного состояния. Воду в лицо прыскали. За ноги дёргали. Не помогло. И тогда мы решили его побрить.

У Генки грудь была очень волосатая. Пышные, кудрявые чёрные кудри от подбородка до резинки трусов. И выглядело всё это как-то дико, нецивилизованно.

Я сбегал за импортной бритвой, которая могла срезать любую щетину мягко, комфортно. Я пробовал на себе — погладишь станком по щекам — и уже как вьюнош пятнадцатилетний.

Расстегнули мы с Артурчиком Генкину рубашку, обильно напшикали на его черные заросли пену для бритья и стали станком грудь ему гладить.

Генка, естественно, спал. Спал и когда руки ему задирали, чтобы выбрить подмышки. Спал, когда для удобства клали его на бок.

Но все волосы подчистую мы нашему другу удалять не стали. Ну, нехорошо это, когда мужчина весь гладкий, как барышня. Мы ему решили оставить кудри на груди. Вернее, на «грудях». Чтобы получилось как-то художественно, что ли. Ну, такой боди-арт-экспромт. Я, как художник кистью, прошёлся станком по горизонтали, обрисовав плавные линии лохматого лифчика. Работали, но боялись. Какой-то внутренний голос подсказывал нам, что, если Генка проснётся, если застанет нас за этим занятием, то минут на пятнадцать, пока он будет нас бить, про дружбу придётся забыть.

 

Но ничего. Закончили всё. Потом отошли с Артурчиком от Генки на насколько шагов и, при ярком свете электрической лампочки, увидели, как это хорошо.

Хорошо-то хорошо. Но — всё-таки неловко как-то. Будто бы и красиво сделали человеку, но, ведь его мы об этом не спрашивали. Он бы, может, подсказал, где ему лучше выбрить.

 

И тогда мы решили, пока Генка спит, перед ним заодно уже и покаяться.

 

Я принес из детской толстые цветные фломастеры, и мы стали делать на босой Генкиной груди граффити с извинениями. ПРОСТИ НАС, ГЕНА! МЫ ТЕБЯ ЛЮБИМ! МЫ БОЛЬШЕ НЕ БУДЕМ ТАКОГО ДЕЛАТЬ НИ-КОГ-ДА!!!

Потом, когда слова извинения иссякли, а место на груди ещё оставалось, мы написали МИРУ-МИР! ЧЕ ГЕВАРА! Нарисовали игру в «крестики-нолики». Цветочки разные, для красоты. Ну, что могло по-быстрому на тот момент прийти в голову.

После этих процедур — мы опять отошли от Генки на несколько шагов, чтобы посмотреть со стороны, — после этих процедур он стал очень похож на крутого африканского вождя. Если бы ему ещё можно было в нос всунуть ручку от фарфорового чайника...

 

Но тут Генка зашевелился. Он ещё не проснулся до конца, но зашевелился. Мы наспех убрали следы преступления — смели волосы, застегнули Генке на все пуговички рубашку. Вот тут он аккурат и проснулся.

А время уже было позднее. Сколько, собственно, можно гулять? Пора и по домам.

 

Выпимших друзей просто так на улицу не отпускают. Мы с Артурчиком пошли Генку провожать.

 

А ночь-то была какая тихая! Лето. Кругом фонари, киоски с алкогольной продукцией. Оно нам уже, будто и не нужно, а Генке вдруг по дороге пивка захотелось. Выпить «на понижение градуса». Трубы горели. — Нам не надо, — мы с Артурчиком хором сказали, — а Генка уже заигрывал с киоскёршей. Кто из нас, из женатых мужчин, в пьяном виде не заигрывал с киоскёршами?

А Генка ещё в чём-то этой продавщице захотел поклясться, хотел на себе рубашку расстегнуть. Мы с Артурчиком буквально повисли у него на руках: — Не нужно, Гена, на улице холодно!!!

И довели мы своего друга до самого подъезда.

И, можно сказать, с рук на руки передали его любимой жене Лизе. И, когда за Генкой захлопнулась дверь, вздохнули с облегчением, вытерли со своих напряжённых лбов холодный пот.

 

Дальше вечер закончился вполне благополучно. Разошлись по домам. Легли спать.

 

А могло-таки всё и развернуться иначе.

 

Генка, когда зашёл домой, ничем Лизу не удивил. Хозяин домой пришёл. Ну, слегка выпимши. Но когда он стал раздеваться... Когда он снял рубашку!..

 

Лиза рассказывала, что Генка захотел нас с Артурчиком убить. Он вначале увидел глаза Лизы. Потом посмотрел на себя в зеркало. А потом захотел нас убить. У него дома в прихожке стоял велосипед, он его схватил, рванулся к выходу. Чтобы нас догнать. И учинить расправу. И не простую, а кровавую!

 

Но Лиза его не пустила. Стали плакать дети, и Генка остановился.

 

Не сразу, но потом он нас всё-таки простил...

 

Двое детей, жена-учительница...

 

Генка всеми способами старался свою семью содержать достойно. Ушёл от нас на РИКУ — там были больше заработки. Когда у него было жильё в частном доме — разводил свиней. Пытался заняться каким-нибудь попутным бизнесом: привёз из Оренбурга мешок «дворников» для легковушек. Объяснил: в нашем городе «дворники» часто воруют, их у него автолюбители с руками оторвут. Не оторвали. Полмешка ещё долго потом лежали у меня в гараже, потом задубели и так там остались навечно, когда я уехал из Казахстана. Ещё Генка пытался всем на каждом шагу помогать. Ковырялся в моей «Ниве», когда она отказывалась ездить, кого-то куда-то отвозил, кому-то что-то привозил... У него в одном месте, видимо, когда-то забыли шило, и оно не давало ему сидеть спокойно.

Но, как Генка ни старался, а вырваться из полунищенского круга существования ему не удавалось. Дети, конечно, с голоду не пухли, но жизнь всё время проходила по формуле «сводить концы с концами». А тут ещё Лиза опять забеременела... Квартиры у молодой семьи на тот момент не было. Снимали...

 

Генка никогда не собирался в Германию. У жены девичья фамилия была Штикельмайер, а это значит, что вся родня с её стороны, сколько её в Советском Союзе ни кормили, а смотрела в германский лес. И тут выяснилось, что для отъезда в другую страну у стариков Штикельмайеров уже готовы все документы. И что туда вписана их дочь, Елизавета. И зять Геннадий. И внуки. И Генке нужно в этих документах только подпись поставить напротив «птички».

Много ночей они с Лизой обсуждали этот вопрос с «птичкой». Не хотел Генка ни в какую Германию. Он Родину любил. Хоть ему и плохо в ней жилось. И день ото дня становилось всё хуже и хуже. «Неказахи» заметно вымывались, выветривались из Актюбинска. Перспектив оставаться не было никаких. Сейчас не сядешь в этот попутный поезд — потом придётся, куда глаза глядят, идти пешком. Германия — не худший вариант.

Генка напротив «птички» расписался.

 

Улетал он с семьёй из Оренбурга. Напился в драбадан. Вусмерть. Родственники вели его в самолёт под руки. Он слабо сопротивлялся. Заплетающимся языком объяснял, оправдывался каждому встречному, что он русский, что его против воли угоняют в Германию. А, у самого трапа вырвался, ухватился за штангу шасси и стал кричать: — Не хочу! Не поеду!!!

И опять: — Я — русский!..

 

Мы встретились с Генкой через год. Он меня позвал к себе в Германию, потому что с ума сходил от тоски. Взял на себя все расходы. Если бы у меня была совесть, я бы не поехал. Генка отрывал деньги от семьи, чтобы я к нему прокатнулся. Для совести я себе на этот счёт оставил маленький уголок. Который позволил мне в Германию съездить, но потом об этом напоминал, душевно травмировал и укорял без всякого срока давности.

 

Не за манной небесной уехал Генка в Германию. И у него не было иждивенческих настроений. Брался за любую работу. Развозил на машине по городу булочки. Был страховым агентом, плотником в церкви, телеоператором на местной телестудии. Учил язык, старался разговаривать с местными немцами, учился их понимать.

Мы как-то гуляли с ним ночью. Подошли к уличному переходу. Горел красный свет. Улица была абсолютно пустынной. Генка меня попридержал: — Видишь, красный!

Мы подождали, пока на светофоре загорится зелёный свет и только тогда перешли улицу.

Генка во всём старался вести себя так, как того требовали законы страны, в которую он приехал жить.

 

И... по десятку раз на дню бегал к почтовому ящику, ждал писем от друзей из Союза.

 

В выходные просто садился напротив почтового ящика и ждал почтальона.

 

Генка много хорошего рассказывал о Германии. Вечером, когда у него заканчивалась работа, мы с ним шли к старинному собору. В Германии и вечером, и ночью на улицах светло, как днём. Генка брал пузырёк водки. Небольшой, плоский, он легко умещался в кармане. И мы с ним садились на лавочку напротив собора. И Генка рассказывал о своей новой жизни.

Чужое государство помогало ему подыскивать работу. Платило пособие на детей. Выделялись всякие льготные билеты на посещение театра, бассейна. И даже меня Генка несколько раз сводил в бассейн, показав на входе какую-то карточку. Как относятся местные немцы к приезжим? Нет, не танцуют от радости. Но и не «мочат» их в тёмных переулках, не проверяют на каждом шагу регистрацию.

В том же, «льготном» бассейне вышла у нас небольшая ссора с мужчиной, лет пятидесяти, которому не понравилось, что мы громко говорим, и что от нас через всю длину зала несёт пивом. Генка услышал в его речи несколько обидных слов, которые выражали недвусмысленное отношение к приезжим и русским, в частности. Генка завёлся, стал возражать. Вместе друг на друга покричали. Искупались. По разу сходили в сауну.

Перед уходом сердитый немец к нам подошёл и сказал: — Ведь мы просто спорили, правда? Вы на меня не обиделись?

Мы пожали друг другу руки.

 

Генка знакомил меня с новыми своими друзьями. Странные это были встречи. — Здесь нужно забыть, кем ты был раньше, — говорил Генкин друг, Семён, уже взрослый, интеллигентного вида. — Ты здесь никто. Нужно всё начинать «с нуля». Образование, профессия, звание — ничего это не имеет значения. Нужно учить всё заново. Легче всего детям. А, если тебе за сорок?..

 

У Семёна был какой-то грустный, погасший, взгляд.

 

Однажды Генка пришёл с работы и сказал: — А давай съездим в Голландию!

 

От границы с Голландией Генка жил невдалеке, решил показать мне другие страны. У них там это просто. На границе обыкновенный дорожный знак: Голландия. И — всё. Ни шлагбаума, ни полиции. По ту сторону знака — ДРУГАЯ СТРАНА! И никто не боится, что проникнет к ним шпион. Не останавливает машину, чтобы на предмет терроризма проверить багажник, похлопать по карманам мужчин-пассажиров, а женщин — по бёдрам.

 

Это у них там, в Ойропе, человек человеку друг. А у нас — враг. Потому что у нас в стране мы выстроили капитализм таким, каким сами себе описывали его в советских учебниках...

 

У Генки я гостил две недели. В Кёльне он сажал меня на самолёт. Я боялся, что будет перевес в моей «ручной клади». А Генка сказал: — Не беспокойся, это же Германия!

Часть содержимого моей сумки мы оставили в машине. Остальную часть понесли на регистрацию. — Они тут всему верят и никогда не перепроверяют, — сказал Генка.

Мы вернулись в машину, опять уложили в неё мои сокровища.

 

Перед тем, как окончательно распрощаться, Генка вынул свой паспорт: — Смотри... Я заглянул. Генкино фото и фамилия — Штикельмайер.

— Сделал так, чтобы моим детям тут было легче, — сказал Генка.

 

Генка ещё слегка подёргался, пытался устанавливать со своей родиной контакты. Приезжал в Актюбинск, привозил для местных телекомпаний видеосюжеты о жизни казахстанских немцев в Германии, пробовал продавать подержанные машины. Но бизнес ему традиционно не удавался, а родина не понимала, чего он продолжает стучаться в её, уже давно закрытые для него, двери.

 

Я получал от Генки письма. Они приходили всё реже и реже. Ему, как отцу многодетного семейства, на льготных условиях продали трёхэтажный дом. А дети вырастали, получали образование, специальность, работу. Недавно дочь Наташа вышла замуж за очень симпатичного парня.

 

А письма постепенно так и сошли на нет.

 

От времени на отношения людей приходит усталость, они теряют свои краски, бледнеют.

 

Но и через пять и через двадцать лет, я знаю, что в Германии живёт мой хороший друг, который помнит обо мне и, конечно, если я попадусь к нему на глаза, он всегда будет очень рад меня видеть. И это — Генка Штикельмайер.

 

Наверное, уже — Ганс...

ЖенщинаПолёт пули — Я — русский — Пара слов о Рафике Бездовиче ЗамужемЗапах женщины. СкотоложствоТри целомудренные новеллыПро Клима. ДневникЛюбимая, спи. Муж. НелюбимаяУшла и не вернуласьПапаПринцесса, дочь короля. Свободная жизньПегас. Васька

СтихиФото

Об авторе. Содержание раздела

Модификаторы и пластификаторы бетона и раствора купить. . Форум: Экскурсии по владивостоку - ждем Вас!

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com