Когда поезд подходил к Расстегаевке, сосед по купе заявил категорически:
— Надо сходить! Такими вещами не шутят: может случиться заражение крови.
Проводница поддержала:
— Конечно, мужчина, сходите! На вас уже сейчас смотреть страшно. А следующая станция только через два часа. За это время что угодно произойти может.
Бобер жалобно вздохнул и осторожно потрогал пальцем левую щеку, раздувшуюся так, что она напоминала половинку мяча. Придется сойти.
— А вы уверены, что там есть врач? — пролепетал он, стараясь меньше шевелить языком и губами: каждое движение причиняло боль.
— Есть, есть, не сомневайтесь, — заверила проводница. — Собирайтесь, остановка через десять минут. Не забудьте щеку обвязать.
В Расстегаевке поезд стоял три минуты. Сошли двое: Бобер с сумкой через плечо и обмотанным вокруг головы теплым шарфом с узлом на темени, отчего он сильно походил на Игоря Ильинского в старинной комедии «Праздник Святого Йоргена», и высокий худой субъект в драповом пальто, кепке и со старомодным саквояжем в руке. Мороз трещал где-то на уровне 20-25 градусов, и Бобер, прижимая руку к щеке, поспешил в помещение вокзала, а к драповому пальто подошел пожилой седоусый джентльмен в очках и, слегка поклонившись, спросил:
— Простите, не вы ли господин Борщев?
— Вы не ошиблись, это я, — ответило пальто. — А вы, наверное, Леонид Петрович?
— К вашим услугам, — улыбнулся джентльмен. — Пойдемте, Аристарх Викентьевич, тут недалеко.
Они быстро зашагали по скрипучему снегу мимо здания вокзала по неширокой улочке, игравшей роль главного расстегаевского проспекта. Справа и слева проплывали двухэтажные дома, окрашенные в единообразный серо-коричневый цвет. Центральная улица быстро закончилась, уступив место лабиринту переулочков между спящими под снегом садами, разнокалиберными и разномастными заборами, сараями, гаражами и домами. После шума и суеты большого города здесь было удивительно тихо, словно все расстегаевцы залегли в зимнюю спячку. Даже собаки не лаяли на прохожих, предпочитая не высовываться по пустякам из будок.
* * *
— Вы напрасно возмущаетесь, мужчина, — величественно изрекла искусственная блондинка за стеклом. — Врач тоже человек и имеет право сходить на обед. Дайте ваш паспорт.
— А паспорт зачем? — удивился Бобер. — Я плачу деньги, вы меня лечите, вот и всё.
— Таков порядок. Я должна завести на вас карточку и выписать соответствующий чек.
Бобер насмешливо фыркнул правой стороной рта и вытащил из внутреннего кармана куртки паспорт. Пока блондинка за стеклом заполняла свои бюрократические бумаги, он присел на скамью у стены, мысленно проклиная расстегаевские порядки, сквозняки в поездах и собственное легкомыслие, занесшее его в эту дыру.
* * *
Видя, что Аристарх закончил чтение завещания, Леонид Петрович поинтересовался, нет ли у него вопросов по сути документа.
— В основном всё ясно, — ответил тот. — Кто такая эта К. К. Тазобедренная?
— Клавдия Константиновна Тазобедренная проживала вместе с супругом на квартире у Ксении Антоновны. Она ухаживала за старушкой в последние годы ее жизни, и та — в благодарность или по договоренности, точно мне не известно — завещала ей свой дом с хозяйственными постройками. Вам же, как внучатому племяннику и единственному живому родственнику, завещана фарфоровая статуэтка «Пастушка». М-м, вы, наверное, огорчены таким скромным наследством и считаете, что не стоило ехать за этакой малостью, но я хочу заметить, что статуэтка имеет немалую антикварную ценность и вы, если захотите, сможете продать ее за неплохие деньги.
Леонид Петрович встал из-за стола, подошел к сейфу, достал из него «Пастушку» и вручил новому владельцу. Аристарх приблизился к окну, чтобы получше ее разглядеть. Статуэтка представляла собой молодую девушку в очень легком наряде, идущую, вероятно, по лугу, держа в одной руке венок, а другой рукой касаясь шеи идущей рядом козочки. Она была выполнена из тонкого фарфора, но весила заметно больше, чем должна бы. Аристарх качнул ее в руке, чтобы прикинуть примерный вес, и внутри «Пастушки» глухо звякнуло. Он перевернул статуэтку вверх ногами, чтобы взглянуть на дно; при этом то, что было внутри, шумно пересыпалось в верхнюю часть. Когда-то в дне статуэтки было отверстие, но оно было тщательно заделано чем-то похожим на алебастр. Видимо, чтобы придать «Пастушке» бόльшую устойчивость, внутрь ее всыпали мелких камушков или чего-нибудь подобного и отверстие заделали. «Поставлю ее на буфет», — решил Аристарх, а вслух сказал:
— Я никогда не встречался с Ксенией Антоновной, даже не думал, что она жива. Мой дед поссорился с ней задолго до моего рождения, а когда умерли родители, всякая связь вообще прервалась.
— Я знаю, — кивнул Леонид Петрович. — Она рассказала мне об этом, когда составляла завещание. В сущности, она была совершенно одинока. Если хотите съездить на кладбище, то лучше отложить это до лета: сейчас никто не захочет везти вас через сугробы.
Аристарх раскрыл саквояж и уложил туда «Пастушку», потом повернулся к Леониду Петровичу:
— Не подскажете, где находится местная гостиница? Обратный поезд будет только завтра, и мне придется заночевать здесь.
Получив подробное объяснение, как добраться до гостиницы, Аристарх попрощался и ушел, а Леонид Петрович поднял трубку телефона, набрал номер, найдя его в записной книжке и, дождавшись ответа, сказал:
— У меня только что был наследник Борщевой. Если вы по-прежнему хотите с ним встретиться, то он сегодня заночует в гостинице. Нет, мне не нужно никакой благодарности. До свидания.
* * *
— Ну, вот и все страхи, — сказал врач, бросив в плевательницу последний клок окровавленной ваты. — Завтра утром придете провериться.
— Завтра меня здесь не будет, — процедил Бобер, держась рукой за похудевшую щеку. — Я возвращаюсь в Москву.
— Каким, интересно, образом? — весело удивился врач. — Во-первых, вы должны сидеть в тепле и кушать кашку с теплым чаем или жидкий бульончик. Никаких поездок и прогулок! Во-вторых, единственный поезд в сторону Москвы, который здесь останавливается, будет только завтра.
От такой новости щека у Бобра заболела сильнее прежнего.
— Я просто счастлив. Здесь хоть есть где заночевать? — спросил он, выбираясь из врачебного кресла.
— Конечно, есть. В Расстегаевке имеется премилая гостиница — маленькая, но теплая и без клопов. Здесь недалеко, буквально через два дома.
Пока Бобер уточнял адрес гостиницы у искусственной блондинки за стеклом, она буквально поедала его глазами. «Узнала, — решил Бобер. — Сниму номер и запрусь на все замки. Не хватало еще местных газетчиков»
Как только за ним захлопнулась дверь, блондинка схватила трубку телефона и принялась лихорадочно накручивать диск. В трубке долго раздавались длинные гудки, и когда наконец ответил женский голос, она прикрыла трубку рукой, словно ее могли подслушивать, и заговорила вполголоса, почти шепотом:
— Катюх, у меня убойная новость! Знаешь, кто в Расстегаевку приехал? Лесоповалов! Как какой? Ты что, не помнишь? Продюсер из Москвы. В газете было про него написано. Вспомнила? Да нет, не будет он здесь никого смотреть, он у нас флюс резал, поэтому и с поезда сошел. Что значит «никакого толку»? Дура! Он только завтра уехать сможет, а заночует в гостинице. О, теперь ты грамотно соображаешь. Ну конечно, беги, делай прическу. И не бери с собой эту «прилипалу». Ну, давай, расскажешь потом.
Положив трубку, она некоторое время сидела в задумчивости, барабаня по столу ярко накрашенными ногтями. Сквозь слой пудры на щеках проступил румянец; то, о чем она напряженно думала, заметно волновало ее. Наконец, решившись, она снова взяла трубку телефона, набрала номер и произнесла слегка охрипшим голосом:
— Добрый день. Будьте любезны, позовите Леокадию. Это Марина. Спасибо.
Через несколько секунд:
— Лёдя, это ты? Как твои дела? У меня тоже все хорошо. Я звоню тебе вот по какому делу: в Расстегаевку приехал человек, который тебя заинтересует. Это Лесоповалов, продюсер из Москвы. О нем недавно писали в газете... Ах, читала? Представь себе, он уже здесь. Да нет, ничего удивительного — он сошел с поезда, чтобы полечить у нас зубы, и заночует в гостинице. Нет, кроме тебя об этом никто не знает. Я хочу, чтобы ты поняла, что у тебя есть надежный друг. Не стоит благодарности. Удачи тебе. До свидания.
Она положила трубку и глубоко вздохнула.
Из своего кабинета высунулся стоматолог:
— Марина, слушай, кажется, я где-то видел этого больного. Как его фамилия?
Марина полистала для видимости бумаги и спокойно ответила:
— Шапошников.
— Нет, не знаю такого. Показалось, — решил врач и скрылся за дверью.
* * *
Гостиницей оказался один из одинаковых серо-коричневых домов, выстроившихся вдоль главной улицы Расстегаевки. Портье, высокая дама неопределенного возраста — шестимесячная завивка, клипсы «Мария-Магдалена», пиджак со значком «Золотое кольцо России», кружевная блузка, юбка до колен и сапоги фабрики «Красное Сормово» — переписала себе в книгу содержимое паспорта Бобра и вручила ему ключ от комнаты номер десять. Бобер зашагал было по лестнице на второй этаж, но на середине пролета остановился и спросил:
— Я могу заказать ужин в номер?
— Нет, конечно, — невозмутимо ответила дама-портье. — Кто вам его готовить будет?
— А ресторан здесь есть?
— Есть, возле вокзала. Кормят очень прилично.
— Если я закажу ужин по телефону, мне его доставят?
— Не знаю, вряд ли. Кто ж его понесет?
Бобер чертыхнулся и побрел в свой номер. «Сам виноват, никто за язык не тянул. А дураков надо наказывать. Вот и получаю» В который раз вспомнился злополучный вечер в клубе «Буратино», где Боря Замогильный отмечал день рождения. Бобер был уже сильно «под газом» и тискал в углу нимфетку из группы «Мумба-Юмба», когда к нему подскочила эта стерва Лопухина и козел с видеокамерой:
— А вот и Дмитрий Сергеевич Лесоповалов, знаменитый московский продюсер, — затараторила Лопухина, а козел навел на Бобра прожектор.
Бобер тут же постарался прикрыть собой от камеры нимфетку; та же, наоборот, норовила высунуться и попасть в кадр. Получилась совершенно идиотская сцена, о которой он сам вспоминал со злостью и отвращением.
Вопрос Лопухиной был явно подготовлен заранее:
— Скажите, Дима, каковы перспективы вашего сотрудничества с Митей Москвиным? Вся Москва бурлит и теряется в догадках. Ходят упорные слухи о вашем «разводе».
Москвин был неблагодарной свиньей, в раскрутку которой Бобер вложил много сил и денег. Встав прочно на ноги, он прохрюкал, что уходит от Лесоповалова из-за разногласий по поводу его, Мити, музыкальной ориентации. Бобер был уверен, что Митя долго без него не продержится, но пошли разговоры, что того берет себе под крылышко Абдурахманов. Это бесило Бобра и выводило его из равновесия.
— Перспективы, говорите? — Бобер почувствовал, что лицо наливается кровью, а выпитая текила требует жертв. Чертова нимфетка выскользнула из захвата и повисла у него на шее в ярком свете прожектора. Лерка точно его убьет! — Какие могут быть перспективы? К моему глубокому сожалению, Митя не оправдал возложенных на него надежд. По сути, он оказался заурядным певцом-однодневкой, каких сейчас великое множество.
Лопухина одобрительно кивала. Что ты киваешь? Не видишь, что человек выпил и расстроен? Хищники, папарацци, мерзкие репортеришки! Тут бы и закруглиться, но Бобра понесло:
— Вообще, наша эстрада тяжело больна. Нас всех кормят прокисшим бульоном из так называемых «звезд» — посредственных исполнителей старорежимных эрзац-шлягеров, паразитов, присосавшихся к телу отечественной поп-культуры. Они живут, плодятся, стареют и умирают у нас на глазах, оставляя нас в наследство своим бездарным отпрыскам. К этому бульону для иллюзии вкуса периодически подсыпают приправу из дешевых попрыгунчиков типа Мити Москвина, что вызывает непроходящую изжогу у истинных ценителей музыки. Необходима свежая струя, требуется вливание молодой, незахиревшей крови. Страна богата талантами, нужно только копнуть поглубже, чтобы ударил могучий источник, из которого мы все будем черпать радость и вдохновение. Надо ехать в провинцию, в глубинку, к истокам, к пяльцам, к коромыслам! По Уральским горам, по берегам великих рек бродят босоногие пастỳшки с голосами Монсеррат Кабалье. В них наше будущее, а не в мотыльках-однодневках вроде Москвина.
Бесстыжие глазки Лопухиной алчно засверкали:
— Как же мы должны расценивать ваше заявление — как протокол о намерениях или как просто мысли вслух?
Сказавши «а», ничего не остается, как сказать «б». Лопухина отрезала путь к отступлению.
— Расценивайте как программу действий! — твердо заявил Бобер, уже чувствуя, что загоняет сам себя в глубочайшую выгребную яму.
— С вами была Наталья Лопухина и программа «Светские новости», — отчеканила Лопухина в камеру, и козел выключил прожектор. Западня захлопнулась.
Бобер смотрел в спину уходившей Лопухиной и боролся с бессмысленным порывом догнать ее и любым способом отобрать отснятую кассету.
На следующий день началось. Мало того, что сюжет показали по ГТВ в самый прайм-тайм, так еще и полдесятка каналов сочли своим долгом прокрутить его у себя. Лерка устроила сцену с истерикой, и, чтобы ее утихомирить, пришлось раскошелиться на дорогущий горнолыжный курорт в Австрии, куда она тут же укатила «успокаивать нервы». Несколько вельмож от шоу-бизнеса сочли нужным выразить свое «фи» тем или иным способом, дельцы помельче были более откровенны и менее церемонны в отношении бедного Бобра. Журналюги же, как сговорившись, обрядили его в рубище борца за какое-то там возрождение и очищение и активно обсуждали «полученные из достоверных источников» графики и маршруты будущих рейдов Бобра в глубинку за талантами. Одна из областных газет, специализирующаяся на перепечатывании сплетен, донесла до Расстегаевки волнующую новость в виде статейки под заголовком: «Пастушкам на заметку». В ней говорилось, что «легендарный» московский продюсер Дмитрий Лесоповалов, он же Бобер, раскрутивший такие струёвые брэнды, как дуэт «Trash», Лика Свистоплясова и Митя Москвин, отправляется инкогнито по городам и весям в поисках новой звезды, способной утереть нос нынешним обитателям музыкального Олимпа. Почти дословно приводился текст его пьяного выступления в «Буратино», затем следовало полушутливое обращение к местным «босоногим пастушкам» в стиле: «Девчонки, будьте внимательны, ваша удача может быть совсем рядом!» Статейка была лишь слабым отзвуком кампании по выталкиванию Бобра в поход «по берегам великих рек», разгоревшейся в центральной прессе. Бобер понял, что ему ничего не остается, как сесть в поезд под это мерзкое улюлюканье и ехать «в народ», к истокам, к пяльцам, что он и сделал демонстративно, дав на вокзале эксклюзивное интервью стерве Лопухиной. Но пусть враги не слишком радуются, ибо он вовсе не собирался лазать по Уральским горам в поисках новых Монсеррат Кабалье. Бобер планировал проехаться на поезде туда-сюда, засветиться в нескольких местах и благополучно вернуться в первопрестольную, где его помощники уже работали с парой кандидаток на роль пастушки. Материал был еще совсем сырой, неоструганный, но в этом-то и была изюминка, которую хитроумный Бобер рассчитывал вложить в свой очередной «калач». Разыгравшийся в поезде флюс явился досадной неожиданностью, нарушившей детально продуманный график поездки и вынудившей Бобра сойти на станции «Расстегаевка», о существовании которой он узнал за десять минут до остановки поезда.
Он не сразу нашел десятый номер, располагавшийся за углом, в закутке, не видном из основного коридора. Бобер повернул ключ в замке и вошел в комнату, от одного вида которой настроение испортилось окончательно и бесповоротно.
Если Вы хотите прочитать рассказ целиком, можете загрузить его на свой компьютер, щелкнув на ссылке справа. Текст в формате Word, размер zip-файла 51 Кб.
