НОВЫЕ СТИХИ * * * Москва — аквариум, в ней мутная река, как мозг блаженного с извилиной неловкой. в ней каждый тужится: охватит ли рука великий член Ивана с золотой головкой, но в сказке ловит рыбка старика. Москва — оскомина от кваса на зубах. за скупку краденого заслужила вышку. Москва — неправедный аванс незваным, крах для знающих ее не понаслышке. над колокольнями уже велик Аллах. Москва — давно не девица, но ждет, с тупым упрямством ждет заморских принцев. французам с немцами укажет от ворот, заплатит тысячами за дешевый принцип, и не венчаясь, с турком заживет. Москва — окраина, она ни то, ни се — ни запад, ни восток. в татарской школе училась триста лет, теперь несет культуру и про третий Рим глаголет, стремясь Стамбулом стать через пятьсот. * * * Я начал бояться людей и собак За то, что прожить не сумел мимо всех, За мой для удара сжатый кулак, За то, что я понял: и я — человек. И я — тот убийца, и я — тот маньяк, Что губит детей, выжигая глаза, Ведь я — человек, и могу — так, Господи, сделай, чтоб так — нельзя! Я начал бояться собак и себя, Всей той агрессивной свободы в любом — Угрозы безумия, значит, слепя, И дважды крещенному грянет гром?.. Я не хочу быть подобен Тебе! Сделай из дерева, чтобы другой Я восходил в бессловесной мольбе Над недоступной людям рекой. * * * Как севшие в метро напротив Обречены рассматривать друг друга — Так я и жизнь. Гадая о ресниц полете, Бросаем нечет-чет воспоминаний, Глазами ускользаем от упрямых взглядов, Пытаясь скрыться в черных зеркалах, В которых так смешен и перекошен. И, лишь закрывшись веками, всей кожей Почувствуешь: мы неразрывны, мы — одно. И кажется, что понял, что узнал, И так соскучишься, как будто, годы… Глаза откроешь, а напротив: Уже другая. * * * Мой храм безлюден, лишь тогда он храм Стать этим всем, стать этим, стать Настоящим. Пригибать к корням, Подхватывать и растворять в пространстве Над озером, чье имя у меня. Перетекать, перетекать, казаться Непрозрачным, прочным, плотным, но по сути Быть бликом на воде, быть танцем, Быть лаем сонных деревень и просыпаться Новым, если храм безлюден, А в нем играющий ребенок — Бог. * * * Казалось, что предсказана она — Глазами детскими смотрело чудо И нежность. Словно женственность сама, Сама невинность будто. Как слепо, нет! как прозорливо я Летел за ней в ее владенья За хлебом духа, за иного бытия Вином, но шок прозренья: Душа ее была как шоколад, Воздушной, сладкой, черной, И таяла легко в любых руках, И принимала любую форму, Чтоб, подчинившись, после побороть. И месть ее была не человечья — змеева. Не небо — поле, не полет — плоть. Ева! * * * вот посмотри сюда: здесь есть там мало, может быть, так мало (но как иголка тянет нить, как почтальон приносит весть, как не пугаются кинжала) того, что можно полюбить и не раскаяться. вот посмотри сюда: не я, конечно, нет, но это стало важнее, выше (из руки взлетает сокол) бытия. где нового меня начало, еще рождаются стихи, и сны сбываются. * * * Ты плакала дважды. Вражды и надежды Ни капельки не было в первых слезах. Захлопнута дверь, но порывом мятежным Твои поцелуи — у лифта, в дверях. Срываюсь с петель... Километры, что между Уже размечтались — повисли на слове — И сжаты до мига, до вздоха: пока. И руки на шее — последним уловом. Расплавленным оловом, что на щеках Твоих ли? Моих ли? — там слезы как вдовы. И я обещал, что ты больше не будешь Ни плакать, ни ждать, но прощаясь с тобой Я так обманул — беспощадно, как люди Обманывать могут детей или боль. Ты плакала снова — при встрече, при чуде. Хватали объятья, как воду при жажде, Входили друг в друга и в слезный прилив... Но в горьких слезах обожженный однажды, Тебя оттолкнувший и вызвавший лифт, Прощу ли себе, что ты плакала дважды? * * * Себя осознавая деревом на берегу реки и птицей, удел которой — восхваленье Бога, пытаюсь в человеке воплотиться, но каждое движение руки — то взмах крыла, то шелест листьев. А устремленность ввысь и склонность к созерцанью текущей мимо жизни и воды дает иное Бытие, которому названье — Поэзия. * * * Я вам писал стихи, но в миг, когда огонь лист за листом тетрадь мою читает, я понимаю: никогда никто не станет их читать внимательней, чем он, Что позабудут все, и лишь огонь ждать будет вечно новые стихи, чтоб, из стихов родившись, жить стихами. * * * Души священных деревьев, Сожженных дотла иноверцами, Древние корни веры Пустили из сердца. Вера деревьев — ветер. В ладонях — огонь и покой. Северный в теле светлым И черный — порыв грозовой. Бог мой задумчив и светел. За почитание смерти Молния-жизнь плетью Тело мое метит. Скоро, сгорая, исчезну, Где для людей высоко, Кровоточат надрезы На березах моих стихов. * * * Ты выдумка. Ты дым. Ты сон. Ты солнце. Ты миг. Ты гимн. Ты смысл. Ты смерть. Ты миф. Ты фимиам. Ты весть: Ты есть! * * * Мы свечи в келье инока слепого, Поставившего нас к иконам в угол, Забыв, что только, что горит, то светит. Мы лицемерно ждем огня и чуда, Но слишком искренне дрожим под вечер, Боясь за наше тело восковое. Мы звуки чьей-то непонятной речи, Летящие в пространстве бестолково. Мы инстинктивно тянемся друг к другу, Стремясь хоть так соединиться в слово, Но, звуки, мы рождаем только звуки * * * Стало меньше одной иллюзией — Будет больше одной поэзией — Утомленного сердца узел Разрезан. И покой мой глубок, как родного озера Голубой, не моргающий глаз. Никогда ни в себе, ни возле Оно не увидит нас Вместе. Ему нравится Голос моей одинокой музы, Наша близость и наше равенство В сотворении солнцеподобных иллюзий. 1 2 3 Стихи — Критические заметки — Фотоэтюды —
«Реформа рифмы», эссе | 
