МУХА-МУХА-ЦОКОТУХА Жжжжжжждрасьте! Да что — «Отвяжись, отвяжись» — только и слышу от всех. Раз маленькая, значит и обидеть любой может? А как же цивилизация? Эх, люди! Чистюли, даже пожрать ничего не оставили. Ни шиша. И не ходил никто рядом — гады — всё в себе держат. О, идёт кто то. Привет. Не кривитесь. Зелёная? Да, а ты на себя смотрел? Не упади. Вообще я в основном тут в квартире у одного тут живу. На помойку — так, крылышки размять. Мне в квартире у него нравится. Здесь хорошо кормятся. Мой принцип знаешь какой — меня не трогай, и я ни на тебя не сяду. А то у вас у людей ведь как — то орете друг на друга, то сидите без дела, уставясь в ящик, где свет мерцает. Или вот продукты зря переводите: катаете их, шлёпаете, переворачиваете. Там у вас всё шипит, брызгается, не поймёшь, что это. Как можно такую температуру кушать. И ведь живы ещё. Вот, вот и ОН пришёл. Да и не один — опять втащил кучу продуктов, попортил кучу вкусностей и на вот, уселись. В ящик цветной смотрят. Чего там интересного то. То ли дело — по потолку попрыгать. Или вот я страсть как люблю — усядусь на моём любимом месте рядышком с лампой-люстрой. И замираю. Думаю там обо всём. Ох, как вот ведь я подумать люблю. Вспоминаю, как маленькая была. Как эту вкусную помойку нашла. Раз, почему-то неделю машина не приезжала. Она всегда приезжает. Себе всё, зараза такая, увозит. А куда им столько то? Вот тогда было пиршество! Ох уж там попировали! Всю жизнь... кхе-кхе... Там у меня и это самое случилось. Ну — я ведь в девицах тогда была, а тут этот прилетел. Ой, девчонки, красавец, ой, красавец! Весь из себя такой зелёненький, по полоске сбоку. А брюшко... ах, какое брюшко! Да. Вот так поматросил и улетел, на другие запахи позарился. А я одна рожала. В смысле — клала. Яйца. Яйца одна клала. Я. Ну вам, в общем, это и не понять. Серые вы, люди. Ну, так вот. Пришла машина, потом дворник метлой помахал — потом в белом какие то чудища появились, и ну поливать нас всех, кто там жил тогда. Ужас что потом было. Все кто был померли — и мой второй — уж как я ему уши прожужжала все — пойдём, не нравится мне это, — нет, остался там. Дожёвывать вкусную... ну не буду — а то вам людям плохо станет. (Жалко мне вас всех, людей-то). Дожевал — и каюк. И детёныши мои туда же. Полетала я, полетала — грустно, но жить надо. А тут ОН двуногий идёт — запах правда от него — ну как вам сказать — ну ужасный — типа что ли цветов на лугу. Ужас, где можно так испачкаться? Слава южному мусорному ветру, а то бы и не подлетела даже. А с ним эта была... волосатая такая, белая — ни капли зелени в ней нет — ну ни крапинки даже. В общем выдра, а он вокруг так и вьётся, так и глядит в глаза её огромные лошадиные. И та жердя лесная — так и хохочет вся. Что он её, жалом что ли, щекотал на лестнице. Ну, я за ними, весёлыми. А они, призраки белые, бесцветные — прямо в коридоре начали с себя одежду скидывать — жарко наверное. А потом... меня прямо ужас охватил — представляете, он её душить начал. В рот её как вопьётся, как закроет его своим и дышать не даёт. Вот. А она как руками его шею обхватит — защищается значит — и давай его тоже сжимать. Нет, ну у нас, у мух тоже бывает, но как-то всё, когда не поешь. А они вдруг разжались и кинулись — она в туалет — он вынимает пищу и ну её ножом — от злости всё — пищу. Потом на огонь и сжечь хотел — потом правда передумал — так и начали есть. Ну, как едят — то и успокоились это уж как у всех у самцов так. А дальше — сначала не поняла — потом дошло... Да, вот как значит это у вас... Смешно же, право слово. Нет у нас это как то по-человечески всё, а у вас... но главное, что все довольны были. И спать сразу. Ну и мне на покой пора. Они столько оставили на своих тарелках!!! Армию нас, зелёненьких, год кормить можно. И так они дружка дружку миловать стали — ну совсем по-нашему. Почему я не собака — вон их как люди любят. А я тоже любви хочу, семьи и нежности хочу я тоже. И так мне вдруг обидно стало — от своей жизни почему-то. Так вот ведь все мои 30 отпущенных мне богом и пройдут. Целых 30. Это ж такая уйма времени. Можно столько детей наделать — сотни. Над свалкой можно полететь — столько подружкам порассказать, столько всего — целая жизнь. Ведь это 30 дней, 30 ночей. Повезёт — 35 даже может быть. Ой, что это я, философическая! А это не беременная ли? Такие истерики закатываю. Ну, как это? Села я в уголку и затихла, блин. Вот какая она эта любовь? Вот ведь и не узнаю никогда. Так и заснула тут. Не ощутив даже шевеление и укольчик в бок. А смерть, собственно, подбирается так: Сначала вам просто неуютно то ли от камешка под боком, то ли от неудобного воспоминания какого. Потом разливается страх по телу, как будто забились пылинки в кровеносные сосуды. Потом вот к ним-то, к сосудам, подкрадываются чьи-то лапы. И рот. Огромный кровавый рот, ласково-плавного мохнатого паука. И протянет он свою версию своего взгляда на жизнь, свою теорию всемирного братства и свою сладострастную правду. И не надо труб и криков. Умирать — спокойно. Даже как будто и ждала его давно. А кто не ждёт? Кто не ждёт — тот тоже завершится, разве что вот — не ожидаемо. А так... Спать. Пусть. Спать. Куда то в тёплую постель-колыбельку. В назад, в яичко, свернуться в тёплый комочек всеми любимого детёныша. А вот и покачивает кто-то и не надо ждать этой чёртовой машины увозящей жизнь на восхитительную свалку — она эта машина — уже здесь гудит и противно пахнет. Ах! — это удар. Ах! — не надо. Оставьте. — Ой, смотри паук тут муху жрать будет. — Оставь, сплю я. — Смотри он уже к ней прямо... целует её и милует, блин. И потом сожрёт. — Угу. Прямо как ты. Помилуешь — потом денег потребуешь — потом всё сожрёшь и за меня примешься. — Дурак. Чего я тебя сжирать-то буду — да и что у тебя жрать-то. Ни кола ни двора. — Слушай, ты, иди к своим дружкам, жри там разное г... Что тебе они выкинут со стола. — Знаешь что? Всё, и пойду. — Да ладно тебе. Ну, чего ты из-за мухи то? — Вот именно из-за мухи. Не трогай меня, импотент безмозглый — Ну и катись, сама ты как муха. Своего сладкого паучка ждёшь. Не дождёшься. ... Дверь не забудь... да не так громко. Черт. Муха, блин. Ну-ка где она? Ах ты, гад, правда ведь сожрёт. А ну пошёл. Пошёл. Фу мерзавский какой. Да ты сдохла никак. На-ка попей. Зелёненькая. Все вы отопьётесь — и летите себе. В теплые страны. «Дура!» — сказал он двери. Положил муху на блюдце с водой. Как будто собаку отпаивал. Эх, бабы-бабы. Что зелёные, что шатенки. Я очнулась. Вот так да. Попила. Спасителя моего не было. Я на всякий случай отползла в середину стола. Подальше от возможных паучьих нападений. Вот она — философия. В нашем зверином мире нельзя о смысле, философически размышлять. Жизни лишат! Волки! Нет, ничему меня жизнь моя не учит. И я снова призадумалась с грустью. Да так душевно всё задумалась! Когда он пришёл — я так обрадовалась, так обрадовалась — не передать. Я летала вокруг него как на крыльях. Я запела ему лучшие песни, когда либо слышанные мной на этой моей жизненной дороге. Я заглядывала ему в глаза. Я пыталась передать ему в уши мою благодарность за спасение из смертельной неволи. Я рассказывала ему про своих деточек, столь жестоко отравленных и отправленных куда-то. Про зелёненького, сладкого отца их машущего сейчас своими красивыми крылами вокруг какой нить другой птички. Я звала его с собой в эту восхитительную даль, где много вкусной и полезной еды, где мухи сладостно истомные под лучами солнца исполняют в воздухе неповторимые рисунки, повторяющие их мечты о далёких горах, скрытых маревом от посторонних носов и глаз. О далёкой и прекрасной мечте — большой мусорке. Рае для всего живого на земле. Я пыталась поведать о тоске, о том, как это непросто быть вот такой вот маленькой, которую в любой момент кто хочет прихлопнуть сможет. Как нам таким беззащитным и нежным нужны такие как он сильные и справедливые. И как стало хорошо, когда, наконец, он нашёлся. И теперь у нас всё будет так: я его буду предупреждать об опасностях — и когда приедет эта ужасная машина — он обязательно даст им тарелкой по башке. И те, видя как защищать можно нас беззащитных — покаются и вывалят всё, свое, в брюхе у себя накопленное, — прямо на землю и все мы накинемся и будет большой праздник. И огни зажгутся в небе высоко, и загудит оса — я всё кружилась вокруг него, всё кружилась и показывала как загудит оса — неповторимой музыкой и все мухи и шмели и пчёлы и осы и даже ползучие несчастные черви — всё выстроится пред тобой и пройдёт мимо отдавая должное ему, и благородству и силе, и нашей, нашей, нашей... с ним... От неожиданного удара свёрнутой втрое, вдоль, газетой, у меня дико заныло крыло. Не поняв ещё что произошло — я перевернулась в воздухе — заметалась и, взлетев в опасный угол, мало что соображающая, уселась там и взглянула вниз... Лучше бы я не рассказывала. Это было ужасно, ужасно, ужасно. Не верилось. Я поняла, что всё прошло и теперь надо только тихо где то сложить паруса. Внизу стоял он, существо моего сна, мечты и грёзы. И он замахнулся, чтоб меня прибить. Какой то там вонючей газеткой! Вот и пусть. Пусть. Я ему отдала свои сны. Свою... всё лучшее. Я... Новые рассуждения не мешали видеть как большой и справедливый замахнулся и... Взорвалось всё во мне — гады. Все гады. Чертова жизнь. Проклятая жизнь за что, зачем всё это? Волю. Искать свалку. Прощай! Рванула вверх, потом вниз — заметалась по сторонам — забилась в лампу. А он всё бегал и с искажённым лицом рубил и рубил воздух пред собой в надежде найти моё хрупкое и недавно такое податливое ему тельце. Ну очнись, давай вместе поживём а. Давай. Мечусь. Он всё махал и махал руками с грязной недочитанной газеткой. Вот и улица. Прощай! — сказала я и ощутила страшный удар. Ни обо что. Об воздух воли за окном. Потеряв ориентацию, я закрутилась на подоконнике — вот ведь — воля — что же там так больно. Снова, с разворота — рррраззз — снова оглушающий удар. Обо что?!!! Потрясла головой — не понимаю. Ещё раз — хрякс — всё тоже. А он уже тут как тут, уууххожу влево из под удара. Вжжжжить — над головой просвистела статья о материальной помощи беременным сталеварщицам, хрясть — фото министра машиностроения — об стекло — снова мимо. Сейчас ещё разок под рукой у него — вон там палки деревянные — форточка открытая — упс!!! Есть. Воля! Я снова с вами, помоечные братанки. И никто не превратит мою жизнь, все оставшиеся мне 2 или 3 дня в опасную тюрьму. Где я только что чуть не осталась из-за любви. Такой уж вот любви. Мир прекрасен. Где то за горизонтами... — ну конечно же, просто не может не быть — большая мусорная гора, где есть всё! Да. Есть. И там летают чайки над жутко какой вонючей мусорной свалкой. А люди-работники приходят сюда с отвращением, на работу. С отвращением к себе и завистью к чистеньким и красивым другим людям, живущим, где-то там за другими горизонтами, в других горах, белых и чистых. И далёких, как все мечты о близостях и любовях. «Симфония на пустыре» — «Точка входа». «Муха-муха-цокотуха» — «Дом (Муха-цокотуха 2)» — «Я люблю тебя, Люда» — «А бывают лазерные танки на колесах?» Фант. рассказ. «Таинство причастия», рассказ на Втором сайте. Критические эссе — Аудиозаписи на ИнтерЛите — Аудиозаписи на Стихофон.ру Интервью с Б.Дрейдинком: голосовое и письменное. |
