* * * И в день четвертый грянул дождь, Потоки влаги разливая, И мысль о прошлом размывая, Как будто все ошибка, ложь. На пятый день неслышный снег, Еще от слез немного влажный, Засыпал дождь многоэтажный. Молчали. Сыпал без помех. А в день шестой вошел мороз, Хотел заставить веселиться, Изображая мертвых лица, Твердил, что это — лики роз. И в день седьмой, восстав от сна, Сошел на землю луч весенний. И это было — воскресенье. Но это не была весна. * * * Я затерян во снах и никак не могу Вновь пробиться сквозь них в милый сумрачный день. Я бесчисленным солнечным полднем бегу, Чтоб настигнуть врага. Этот враг — моя тень. О, как он изворотлив и ловок, мой враг, Он кружит предо мной недоступно немой, И в душе у меня появляется страх: Вдруг я лишь его тень, он — охотник за мной. Лишь зажмурив глаза, вижу сумрачный день, Где ни холода тьмы, ни дыханья огня... Я ль с трудом догоняю бегущую тень, Или тень без труда настигает меня? * * * Холодная осень. Пора привыкать К проделкам коричнево-желтого войска, Чьи шутки такого коварного свойства, Что нет сил смеяться, и нет сил страдать. Холодная осень. Пора привыкать. Печальных садов коротки послесловья. И небо прозрачное над изголовьем Вот серою шторой закроют опять. Смотрю и не верю: опять и опять Звенит все вокруг и рыданья возносит. В слезах угасает холодная осень, И к этому тоже пора привыкать. * * * Снег падал и падал. Усталые плечи Сжимали прохожие под снегопадом. А в доме напротив — фигурные свечи, И нет ни жары, ни мороза. Прохладно. Снег падал и падал. И шаг замедляя, Прохожие шли, напрягая все силы. А в доме не любят и не изменяют, В нем вещи и люди любезны и милы. И ночь. Все застыло. Снег падал и падал, Следы заметая последних прохожих. И лишь мальчуган заблудившийся плакал У дома, где все друг на друга похожи. * * * То ли спит, то ли Господу молится, Взгляд незрячий, вонзив в потолок, Это все глухота, да бессловица, И душа заперта на замок. Ни движенья, ни стона, ни шепота. Холодок плотно сомкнутых век. Затвержен урок, кончены опыты. Лишь щелчок, и погашен свет. * * * Там на небе, о Смерть, вместо звезд фонари, Там на небе, о Жизнь, безобразные желтые пятна. Ты так рвался туда, но смотри: Заберут и однажды не пустят обратно. Что же скажешь тогда, о великий пророк, Глядя вниз сквозь туман на печальные серые крыши? Дождь прошел, и безжалостный город подмок, И, промокший, оглох и тебя не услышит. О, тоска, и не вымолвить правильных слов, А неправильных нет, растерял по дороге к вершине. Ты возникнешь в одном из предутренних снов, Затвердив свой урок, как тупая машина. О, тоска, о Великий Подавший Надежду, О, как больно: растоптано солнце в груди! О, отстань от меня, от невежды, Уходи же, проклятый пророк, уходи!.. Город в степени N За полсудьбы до вечной мерзлоты Укутал Город мрак оцепененья, А, может быть, восторг остепененья... Два скромных Кандидата Темноты Меня степенно в степень возводили. Сначала возвели в квадрат. И линиями четкими сверкая, Стоял я мир промерзший созерцая, С надменной и нелепой высоты. А после — в куб С кубической улыбкой Я стал похож на раненную скрипку С неуцелевшего доныне полотна Художника, чья степень просто N, Поскольку имя, сердца ритм и кисть Его Мне совершенно ничего Не говорят, Поскольку дышим разным кислородом, Ведь я в иную степень возведен! — Ах, черт возьми, забавный экземпляр!, — И две улыбки, словно вспышки молний. — Да это докторскою пахнет, и не меньше. ...И дикое мельканье жестких граней. Я некто, возведенных в степень... нет, Не помню, что последним было... Еще раз возведенье, впрочем, нет. Меня тихонечко из корня извлекали, Так медленно, неспешно, осторожно, Что даже нежность мне почудилась в тех пальцах, Меня державших бережно, но твердо. Да что там нежность... Я открыл глаза: На белизну холодного стола Ложился пухом ярко-красный снег... Последний сон На потемневшей ветке сентября, Покрытой прошлогоднею листвою, Качалась птица цвета серой грусти. Приподняв клюв значительно и важно, Пророчила о чем-то в пустоту. А я — Вдоль улицы, похожей на траншею Там где-то на ничейной полосе. И с двух сторон — враги... Через плечо Полупустая сумка (том Достоевского И черствый бутерброд С засохшим сыром). Я одна и спутник. Он мне знаком и вовсе неизвестен, И так до ужаса похож на птицу, Которая пророчит в пустоту. Полночный перекресток. Мне — направо, Ему — назад, на ветку сентября, Где мир такой расплывчатый и нежный, Напоминает прошлогодний снег. Я — через улицу на красный свет. Остановилась. Тяжело дышу. А предо мной — октябрь: По длинной мокрой ветке, Покрытой пеплом позапрошлогодним Расхаживает птица, Цвет — неясен, И что-то неразборчиво кричит... * * * И падаю. И близится земля, Все разворачивая и нагромождая: Поверхности, глубины, бездны... И дальше — в пустоту. И это все, Все для меня. Ведь я один, И я один лечу к земле. И падаю, Точнее погружаюсь В громады гор, величину пустынь И пропастей оскалы Они смыкаются Над мною и во мне. И цепь замкнулась. Тихо улыбнувшись, Я говорю всем: «Здравствуйте!» И шорох голосов, и трепетанье нерва — Навстречу мне. Я сделал шаг, другой, И дверь за мной закрылась. Навсегда. Повести и романы (фантастика, фрагменты) — Эссе — Стихи — Интервью с И.Дорогобедом | 
