Когда это было? Хоть убей, не помню. Помню, только, что сидели мы в кабаке.
Приятель пригласил. Я ему помог чем-то. Услужил. Вот он и расстарался.
Икра была. Помню. Красная. Балык, вроде. И деруны. Отчего деруны? Почему деруны?
Я эти деруны последний раз в детстве ел. В охотку. Потом отошло как-то. А в кабаке всплыло. То ли, как память. То ли какая-то другая задернутая временем причина. Только всплыло.
Ем я деруны и ем. А на деликатесы, на икру красную, на балык, ноль внимания.
Приятель смотрел, смотрел. Потом ему обидно стало. Я к тебе, дескать, с уважением. Я тебе балык заказал, икру красную, а ты деруны наворачиваешь. И как гаркнет. Голос у него, надо сказать, звонкий был, дикторский:
— Плебей!
Он, вообще-то, вежливый. Можно сказать, интеллигент в первом поколении. Жена у него продуктовой базой заведовала. И сам он тоже. Не то химичил в химчистке. Не то стеклотару принимал. Короче, специалист.
А что до семьи. Благополучная семья. Образцово-показательная. Все упитанные. Костюмы и другое тряпье прямо из ГДР. Тогда мода такая была. Чтобы всё из ГДР. Или на худой конец, из Румынии.
У жены не рот, а «калымзолото». Потом сын — вундеркинд. Три последних класса школы за один год окончил.
Школа, правда, заочная. Но, всё равно. Оценки ставят. И другое прочее.
Учителя высший класс. Педагогическая элита.
Другие в очередях свободное от работы время проводят. А этим, все, что душа пожелает, с доставкой на дом.
А как же. Пока сын приятеля заочное образование получал, его школа, числилась на торговой базе, как объект особой важности. Сразу за обкомом партии.
Выпили мы, помню. Приятель скривился, губами почмокал и ляпнул:
— Какая ни есть семья благополучная, а три раза, как минимум, у мужа в этой семье возникает желание повеситься.
— Как это? — спрашиваю.
— А так, — отвечает.
Помолчали. Выпили. Приятель целый фужер тяпнул. Для разгону. И говорит:
— Я тебе за два других раза рассказывать не буду. Это личное. А вот за третий со всем удовольствием. Потому что накипело.
Приятель бутерброд с икрой хаванул. Обтер рот салфеткой и выдал:
— Чем безобиднее дурак, — говорит, — тем обиднее за него. А вот если дурак с идеями, если прет, как гусеничный трактор по бездорожью, такого дурака убить мало.
— Ты уж того, — я приятелю, — слишком. Какой может быть спрос с человека, если у него одна извилина на два полушария. И та не в головном мозгу, а ниже.
Приятель покачал головой. Языком поцокал. И спрашивает:
— Ладно, — спрашивает, — тогда скажи как на духу. Что можно сделать из курицы?
— Из курицы, — отвечаю, — всё что хочешь. Вплоть до котлеты по-киевски с картофелем фри, включительно.
— Это, — возражает приятель, — с точки зрения Книги о вкусной и здоровой пищи. А ты себя на место дурака поставь. На его колокольню залезь.
Я помялся, подумал и говорю:
— Бои куриные устроить, — говорю, — можно. Вроде петушиных. Взять эмансипированных куриц. Гормоны какие-нибудь им дать. Потренировать малость. И схватка века между курочкой рябой и чернушкой. За деньги, разумеется.
— У тебя, — приятель злиться начал, — детская болезнь блевизны. Выпендриваешься, как шизофреник в бане. Густым гребешком волосы на заднице расчесываешь.
Я в амбицию:
— Мне, раз так, твоей красной икры и балыка не нужно. Я, раз такое дело, и сам заказать могу. Антидуринг грёбаный!
Приятелю не понравилось, что я его антидурингом обозвал. Он начал вокруг себя столовые принадлежности мацать. Потом поостыл немного. Хряпнул полстакана. И заплакал
— У меня, может, простое человеческое горе, — и слезы по морде размазывает, — а ты меня за Энгельса держишь. Какой я тебе антидуринг.
Я тоже поостыл. Выпил. И говорю:
— Ладно, — говорю, — антидуринг, это так. По неосторожности. Из меня ещё, несмотря на перестройку, материализм и империокретинизм полностью не вышел
— Тут такое дело, — приятель салфеткой обтерся, — сын у меня киндер с вундером, сам знаешь. Три последних класса за один год прошел. В ДОСААФе на водилу учился.
И снова слезу пустил.
Я ему салфетку. Оботрись, мол. Люди смотрят.
Приятель обтерся. И начал пальцы загибать.
— Я, — говорит, — человек законопослушный. Плачу всем кому положено. Ну и за всё, само собой.
— Правильно, — киваю.
— Врачам раз, — приятель первый палец загнул. — У сына врожденный дельтапланеризм в запущенном состоянии.
— Дальтонизм, — поправляю.
— Точно, — подтверждает приятель. — Сын на красный прет как на зеленый.
— Серьезная болезнь, — говорю, — с точки зрения автотранспорта.
— Погоди, — приятель второй палец загнул — гаишники два, чтобы они на цветовую гамму не очень напирали
— Правильно, — одобряю. — Если у гаишников хватательный рефлекс угаснет, половина страны без водительских прав окажется
— Не умничай, — просит приятель и доливает в стаканы. — Машину сыну купил. Три.
— Какая машина? — спрашиваю.
— Фольксваген, — отвечает приятель. — Подержанный, правда. Немцы на нём лет десять ездили. Но на ходу. Новым «Жигулям» фору даст на асфальте
— Хорошая машина, — соглашаюсь. — Не «Мерседес», конечно. Но для начала самый раз. Дальтонизм, опять таки.
Приятель на подначку не среагировал. И загнул ещё один палец.
— Квартиру сыну. Четыре.
— Квартира зачем? —Я ему вопрос на засыпку. — У тебя с бабой на двоих загородный дом о восьми комнатах с учетом кухни и туалета.
— Женили мы его, — приятель зубами заскрежетал. — Является деваха с брюхом и говорит: мы с вашим сыном завсегда вместе. Хош под венец, хош к прокурору.
— Женили? — Я снова с подначкой.
— Как женили, — сообщает — так и развели. За вычетом половины квартиры. Машина само собой, ухнула. Ну, а что до американских президентов, так это не— меряно. Цельная картинная галерея.
— Это, — утешаю его— и с умными бывает. Я сам три раза женился. А может четыре. Для ровного сета.
— Так то оно, так — говорит приятель. — Если бы не перестройка. Дурак, он при советской власти не выпирал из строя. Не проявлял свою дурацкую инициативу. А тут ему волю дали. Ну, а если дураку волю дать, за волеизъявлением, сам понимаешь, дело не станет.
Вижу, приятель снова рожу кривит. Слезу пустить собирается. Я подлил немного. Хряпнули. Приятель вздохнул. Пожевал губами. И жалостливо так. Вроде как про покойника.
— Квартира у него была. Меньше, чем раньше. Одна комната без кухни. А в остальном хорошая квартира. С видом на здание бывшего обкома.
— Если с видом, тогда ничего, — поддакиваю.
— Он эту квартиру, — приятель задергался, как будто у него эпилепсия начинается, — продал и магазин купил.
— Что за магазин? — интересуюсь.
— Мясных продуктов, — приятель снова дернулся. — Я его негодяя спрашиваю: — «Жить где теперь будешь?» А он мне отвечает: — «В подсобке поживу временно. А когда дело пойдет, виллу построю. Я тут одно место присмотрел, с видом на...»
— А чо, — я ему, — многие так начинали. Наш новый мэр тоже мясом на базаре торговал.
— Насчет мэра не знаю, — отвечает приятель, — и других тоже. А насчет моего дурака слушай и не перебивай. Я, — говорит, — жизнью контуженный и за себя не отвечаю.
— Валяй, — говорю. — Чего там. У меня у самого правый глаз от перенапряжения дергается.
— Дай, думаю, посмотрю, — продолжает приятель. — Что это за штука такая? Что это за магазин мясных продуктов? Смотрю. Внутри пусто. Одно оборудование. Мясорубки разные. Прочая мясорезательная техника. Ну и мой дурак с напарником. У напарника одна небритая морда вместо лица. И пузо. Он его под прилавком держит.
— Мясники, они все такие, — говорю я приятелю, — пузатые.
— Так то оно так, — соглашается приятель. — Только от пуза напарника толку мало. Товар нужен. Мясо.
— Ну а сын, что? — Спрашиваю.
— А ничего, — отвечает приятель. — Товар, мол, подвезти должны. Мол, соглашение с куриным центром имеется насчет поставки.
— Понятно, — киваю, — бывает. Дальше что?
— А дальше, — приятель фужер выпил. — А дальше ничего. Вывеска одна. А на вывеске, Фунтик написано. Магазин так у них называется «Фунтик». А Фунтик этот с мягким знаком посередине.
— Обычное дело, — говорю. — Излишняя грамотность, она ни к чему. Так оно доходчивее. Фунтик с мягким знаком посередине.
— Куриный центр не то погорел, не то на что-то другое переметнулся, — сказал приятель. — Напарник намылился куда то. Исчез начисто. Будто и не было. Помещение за долги забрали. Одно название осталось. Фунтик с мягким знаком посередине.
— А, — прошу я приятеля, — забудь.
— Как же забудешь, — приятель дернулся пару раз, рожу скривил и жалобно так. — Сыну кликуху приклеили: «Фунтик с мягким знаком посередине». А про меня, если разговор зайдет, мол, батя. Батя Фунтика с мягким знаком посередине.
И заплакал. Горько так. Прямо навзрыд.
Выпили мы ещё немного. Поохали. Поахали и разошлись
Приятель, вскоре, запил и помер. Слух такой прошел. Мол, батю Фунтика с мягким знаком посередине похоронили.
Ну а сын его в гору пошел. Он теперь селёдкой торгует. Магазин у него на базаре. И вывеска на нём «Селедка». Селедка через букву «Ы» в первом слоге.
Когда же это было? Хоть убей, не помню. Помню только, что сидели мы в кабаке. Икра была красная. Балык. И деруны. Отчего деруны? Почему деруны?
