ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Юлия ДОБРОВОЛЬСКАЯ


РОМАН ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ
или
ФОРЭВЭ ТУГЕЗЭ

Рассказ

После долгого поцелуя прямо тут, у едва захлопнувшейся двери, дыхание обоих сбилось на поверхностное и неровное. Но быстро вернулось в обыденный ритм.

 

По чашке кофе: ему чёрный, ей со сливками.

Пили молча. Да и о чём им разговаривать? О любви друг к другу? Так об этом не разговаривают. Словами, во всяком случае... А обо всём остальном и словами — о работе, семье, планах на жизнь и отпуск — они в другом месте говорят.

Вот позавчера, в субботу они встречались по спонтанно возникшему поводу. Её мужу презентовали неимоверных размеров бутылку виски — подобные выставлены в супермаркетах с такими многозначными ценниками, что она даже не пробовала вникать в их стоимость — ну и не откупоривать же в одиночестве! Быстренько соорудили крылышки барбекю, не слишком задумываясь о сочетаемости напитка и блюда: мы народ простой, необразованный, если это напиток, то вот это — закуска. И позвонили, разумеется, самым близким. Так вот, позавчера она узнала от его жены, что младшая, слава Богу, наконец-то стала девушкой — все дружно переживали: шестнадцатый год, а ничего...

 

Он расслабил узел галстука.

Она откинула голову, тряхнула волосами, скрутила их в жгут и завязала на макушке узлом. Они, конечно, рассыплются, но это потом.

С шершавым свистом шёлковый галстук юркнул концом в петлю и повис в его руке укрощённой серой змейкой.

Она сняла кольца и положила рядом с чашкой.

Дальше опять был его ход. Он принялся расстегивать рубашку: верхняя, самая тугая пуговица, три на груди, две на животе.

Она отёрла салфеткой остатки помады с губ.

Он скинул пиджак и выпростал рубашку из брюк.

Она поднялась со стула, подошла к дивану и потянулась за бельём, лежащим в пакете на кресле рядом.

Он лёгким движением разложил диван.

Она привычно быстро постелила бельё.

Теперь они стояли лицом друг к другу.

Она сняла джемпер.

 

Лифчиков она не носила отродясь. Грудь уже была не такой упругой и молодой — возраст, трое детей — но она не стеснялась себя, она знала, что для него это не имеет значения.

 

Обычно им хватало пары часов. Если вдруг выдавалось больше времени, это их только радовало. Если меньше — не огорчало: сладость близости вообще перечёркивала все огорчения жизни. Да и настоящее огорчение постигло их лишь однажды.

Это случилось тридцать с небольшим лет тому назад.

 

* * *

Весенний день словно был создан для праздника. С утра по городу полоснул внезапный озорной тёплый ливень. Он был таким задорным, что, казалось, именно после него так же внезапно и разом рванула наружу затаившаяся в лакированных почках зелень. Каштаны выставили свои бледно-зелёные вопросительные ладошки, будто проверяя: что, дождь уже кончился, можно выходить? На липах появились сонные резные листочки — не такие энергичные и смелые, как на каштанах, но тоже полные любопытства. Трава потянулась в рост — казалось, даже слышен шорох, с которым самый шустрый верхний росток выползал из объятий нижнего, нижний из едва оформившегося, а едва оформившийся — из земли.

В этот день было много свадеб. И в том числе — их.

Все свадьбы похожи одна на другую — с цветами, шарами, гостями, криками «горько», смехом, песнями до хрипоты и танцами до упаду. И у них всё было, как у всех.

Было им по двадцать одному году. Он недавно вернулся из армии. Она заканчивала четвёртый курс своего любимого университета на своём любимом факультете философии.

Как получилось, что в столь судьбоносный день они оказались в разных местах: он в кафе «Радуга», а она в студенческой столовке?.. Вот так и получилось. Не они первые, не они — к несчастью — последние.

 

Они дружили со школы: учились в одном классе и жили в соседних подъездах. Однажды, в конце десятого, перед самым выпускным, он её поцеловал. Потом они признались друг другу в любви. Потом его призвали в армию, а она поступила в университет. Потом они поссорились в письмах и решили независимо друг от друга: это было несерьёзно, школьная любовь — всего лишь репетиция Настоящей Большой Светлой Любви под названием «Фореве тугезе».

Когда он вернулся, она уже дружила и даже целовалась с мальчиком из своей группы.

Он поступил на подготовительный курс в университет и тоже подружился с девочкой из своей группы.

Однажды она позвонила ему и сказала: знаешь, я выхожу замуж.

Он сказал ей в ответ: и я женюсь.

А мы уже подали заявление, сказала она.

И мы подали заявление, сказал он.

Пригласишь? — спросила она.

Конечно, — ответил он — а ты меня?

Конечно, сказала она.

Но тут выяснилось, что они не смогут быть на свадьбе друг друга. Потому что свадьбы их назначены на один и тот же день. И это страшно огорчило обоих.

 

Потом они увязли в сессиях, вступительных экзаменах, практиках и каникулах с отложенными до этой поры свадебными путешествиями, и встретились только осенью, в университете: она и её муж вышли на последние рубежи, отделявшие их от получения дипломов, а он и его жена стали промокашками на историческом.

Обе начинающих жены заметно округлились в известных местах и, как оказалось, ждали первого, следующего за свадьбой приятного события в конце января — начале февраля. Что и произошло последовательно и благополучно с разницей в три дня: сперва она родила девочку, а он... его жена, то есть — мальчика.

Во избежание новых непредвиденных огорчений, для регистрации своих первенцев они согласовали и дату, и место, и устроили скромное застолье по этому выдающемуся поводу.

Он и она, сидя по разные концы большого стола с традиционным набором кушаний в виде домашних солений, сельди под шубой, салата оливье, варёного картофеля, жареных котлет и тушёных кур... он и она переглядывались недоумённо, словно спрашивая себя и друг друга: что тут происходит, кто это рядом с тобой, там, где должна (должен) быть я?.. И почему тут двое малышей?.. Ну ладно, двое, но почему один твой, а другой мой — они оба должны быть НАШИМИ!.. Но в шуме-гаме, производимом многочисленной радостной роднёй, писке и рёве, производимом то проголодавшимися, то промокшими, то ещё что-либо виновниками торжества, им было не до ответов.

Потом дипломы-сессии, аспирантуры, сессии-защиты...

 

Что они тогда обмывали, уже не вспомнить. Это всё ещё были весёлые беспечные времена то ли студенчества, то ли аспирантства — что, по сути, одно и то же в смысле беспечности и весёлости. Детей всё ещё было по одному на каждую из ячеек — подросшие, они уже не нуждались в мамах-папах так остро, как в первые месяцы и годы жизни... Впрочем, чушь — дети всегда нуждаются в родителях, просто это очень удобная отговорка для того, чтобы сплавить своих детей своим родителям на три ночи и два дня...

Так вот. Компания, как всегда — человек... много, короче. Квартира пока ещё соответствующая количеству... членов семьи, не гостей. Но — в тёплой компании тесно не бывает.

Магнитофон «Комета». Рядом на полу куча бобин с плёнками, среди которых наряду с новыми серо-глянцевыми, попадаются по сто раз клееные уксусной эссенцией, полуосыпавшиеся «тип 4», цвета сливочного шоколада, выкинуть которые рука не поднимается: ну где ты теперь найдёшь, например, «мон амур» — ведь эра тотальной доступности ещё далеко за синими горами...

Застолье. Селёдка под шубой, оливье, варёная картошка. Опять же — жареные котлеты и тушёная курица. Домашние соленья из домашних кладовых. Варна, Рислинг, Медвежья кровь — спасибо дружеской Болгарии. Водку они тогда ещё не пили, а про виски слышали только в кино. Если уж хотелось чего покрепче — дагестанский коньяк. Или молдавский. Кстати, тоже было. Или кубинский ром — но это похуже.

Потом — танцы, кофе, чай, танцы. Потом песни и параллельно танцы... Телевизор был в опале — презренный ящик включался только на какой-нибудь огонёк: а вдруг в конце Карела Гота покажут, или Фридрих-Штадт-Палас — какая-никакая, а зарубежная эстрада.

Он и она танцуют. Не в первый раз, конечно. Но впервые как-то по-особенному. Близко. Нежно. Чувственно. Им можно — они давние друзья. Супруги рядом, всё видят — да они и не смотрят — а остальным дела нет, у них свои танцы-близости-нежности...

Он вдруг спросил: ты любишь мужа?

Она засмеялась — легко так и заливисто. Он когда-то очень любил её смех.

Ну и вопросик, говорит она.

Нет, ты ответь.

А ты?

Я?

Да. Ты.

Люблю ли я твоего мужа?

Она опять смеётся, кое-кто уже поглядывает на них: мы тоже хотим, мол, что там у вас весёлого такого?.. — Нет, свою жену.

Я первый спросил!

А я вторая!

Он прижал её к себе так, что она задохнулась. И посмотрела на него так, как никогда ещё не смотрела.

Он тоже посмотрел на неё так, как ещё никогда не смотрел. Даже тогда, когда в первый раз поцеловал — тогда они ТАК смотреть ещё не умели.

 

В понедельник они встретились в буфете и сели за один столик.

Он сказал: знаешь улицу Коммунистическую?

Она засмеялась и ничего не ответила.

Дом пять, квартира восемь. Завтра в два.

Она допила свой кофе (тогда именно ЭТО называлось словом кофе), поднялась и сказала: пока.

 

Она протянула руку к чёрной кнопке, но дверь открылась до звонка.

Сначала они долго целовались в прихожей. Потом в кухне. Потом в комнате.

Потом он раздел её и долго-долго разглядывал. А она — его. Потом это вошло в ритуал. И позже — гораздо позже, когда короткое свистящее слово, обозначающее интимную близость, вошло в обиход всех слоёв и возрастов общества — это было названо ими визуальным его вариантом. Потом был тактильный, потом вербальный. Потом они пользовались различными версиями под настроение.

Ко времени, с которого начался мой рассказ, и один, и другой, и третий виды успели смениться тем, чему нет названия. Немое общение глубинами: интеллекта, сознания, духа. И плоти. Их вызревшие во взаимной любви средоточия плотской радости обрели свой собственный язык. Отголоски же тайного утробного общения доносились до остальных частей организма с помощью импульсов, передаваемых по разветвлённой весьма отзывчивой и безотказной системе нейропроводов. А целоваться они любили всегда: затяжно, со вкусом.

 

Они встречались почти каждую неделю. На разных квартирах. «Квартир на сутки» тогда ещё не было. Зато было много друзей и приятелей, которые — в отличие от друзей и приятелей из американских фильмов — не спрашивали: «ну, кого ты собираешься сегодня...», что в переводе на не столь откровенный русский означало бы: «кого ты приведёшь сегодня в мою квартиру?»

 

Потом накатила новая волна детей и диссертаций: мальчик у неё, девочка у него, потом по мальчику у обоих, у неё защита уже докторских — собственной и мужа, а потом и у него то же самое и девочка... И всё это параллельно с перестройкой, гласностью, ускорением, дефолтами и путчами.

Но на их любовь ничто — ни из перечисленного, ни неупомянутого — не повлияло ни коим образом. И на частоте встреч не отразилось — когда наступал вынужденный перерыв, они могли спокойно обходиться без... да без этого: просто лежали рядом и смотрели друг на друга. Потом ласкали и целовали. Потом говорили.

Он ни разу не задумался над тем, чьего ребёнка она носит на сей раз — ведь отцом вполне мог оказаться и он. Это не имело значения для него: он любил её всю, со всем её содержимым, даже с тем, что должно было отделиться, исторгнуться из её плоти в назначенный срок. И она не задумывалась — для неё это тоже не имело значения. А уж для ребёнка тем более: он был любим всеми, кто его так или иначе окружал — а что ещё нужно крохе?..

 

И вот, последнему ребёнку — его девочке — шестнадцатый год. Ни старшие, ни средние — младшим ещё рановато, как бы то ни было — не спешат сливаться в ячейки, плодиться и размножаться, а просчитывают автономные планы на будущее, планомерно осуществляют их и считают дальше.

 

* * *

Она коснулась его щеки. Он знал, как она любит его послеобеденную небритость. Но сейчас он прямо с симпозиума. На котором, к тому же, держал речь. Поэтому щека гладкая.

Он вдохнул её запах. Она знала его любимые духи и в день свидания пользовалась только ими. Ими она пользовалась только в день, когда шла к нему — чтобы отделить себя для него хотя бы вот таким эфемерным образом.

Потом все органы чувств вовлекли их в дивную круговерть, в которой теряешь ощущение реальности... да что там, которая сама становится единственной реальностью.

Потом всё улеглось, и настал покой.

Она полежала щекой на его груди — недолго, ровно столько, чтобы не прорасти, не пустить корней.

Однажды она опрометчиво заснула в этом положении — то была первая и последняя ночь, проведённая ими вместе за почти тридцать лет вот таких вот встреч. И стоила она, эта ночь, обоим очень, очень дорого. Платили утром — невыносимой болью, которая возникает, когда режут по живому без анестезии.

Он не закрывал глаз — чтобы не заснуть ни на миг. Слишком драгоценным было для него время, проведённое рядом с любимой...

 

* * *

На самом деле всё было совсем иначе. Я обманула вас. Простите.

На самом деле, они поженились тем весенним умытым днём. Родили и воспитали троих детей. Защитили свои кандидатские и докторские диссертации. Купили большую кооперативную квартиру и автомобиль Жигули. Потом поменяли одну квартиру на три, а советскую машину на несоветскую. И всё бы было замечательно, если бы была у них любовь. А вот её-то и не было. Вернее, была, но в разных местах — как свадьба в моём рассказе.

Бывает, оказывается, так: свадьба под одной крышей, а любовь — под разными. Не верите?..

Рассказы:

«Роман длиною в жизнь, или Форэвэ тугезэ» — «Очень короткий роман»«Как моя лучшая подруга выдавала меня замуж»

«Жаркий август», повесть.

«Ночное такси». Наброски к киносценарию.

«Осенний дебют 2005», Е-книга  в формате PDF в виде zip-архива. Объем 970 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Автоматическая система управления приточно вытяжной вентиляции. . Интернет-магазин предлагает в магазине обоев в Москве лучшие коллекции по невысокой цене.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com