ЖАРКИЙ АВГУСТ 1 2 3 4 5 6 7 ........................................... Нет, я не готова, подумала она и сказала: — Я умираю с голоду. Отвернитесь и закройте глаза. Он убрал руку и засмеялся: — А можно что-нибудь одно? — Да хоть вовсе ничего, Вы же не из пугливых! Она принялась одеваться, не зная — отвернулся он или нет. Ей и в самом деле нечего стесняться своей фигуры. А границы целомудрия всё равно уже нарушены. Пустые условности, и не в них дело. А дело в том, что он знает, что она знает, что он не сделает шагу, пока она этого не позволит... Она вздрогнула от неожиданности. Он взял её за плечи. Она замерла. Шёлк облепил мокрое тело и волновал шершавым прикосновением. Он повернул её к себе. Его губы не были сомкнуты, как обычно. Взгляд потемнел и стал тяжёлым. В нём мерцал «угрюмый тусклый огнь». Она покорно закрыла глаза, отпустив свою волю на все четыре стороны. Он провёл губами по её щеке. Она вдохнула едва уловимый волнующий аромат, смешанный с запахом озёрной воды, и потянулась к его губам. Он повторил движение и исчез, словно дразня. Остались только ладони на её плечах — единственный ориентир в распадающемся пространстве. Горячее дыхание — совсем близко. Ещё ближе. Она коснулась языком его губ. Он сделал то же. Она ждала. Он поцеловал её коротко и осторожно. Земля покачнулась и едва устояла на своей орбите. Она положила руки ему на грудь: влажная прохладная кожа, шелковистые жёсткие волосы. Он расстегнул блузку, юбку — под ними ничего не было. Отбросил заколки, растрепал волосы и снова поцеловал её. Она почти ничего не заметила: ни того, что произошло, ни того — как. Просто короткое замыкание всех чувств. Только успела ответить отрывистым «нет» на его вопрос: «должен я что-нибудь сделать?» Она пришла в себя от звука его голоса: — Простите... у меня давно... я давно один. — Какое совпадение... я тоже... давно одна. — К радости мужчин, — сказал он, — на женщинах это... не отражается. — А у мужчин, к обоюдной радости, быстро проходит. — Правда, доктор? Они засмеялись. Она смотрела в небо, начинающее зеленеть с одного края. Еле заметная блестящая игла прошивала прозрачную бирюзу пушистой оранжевой ниткой. — Вы не хотите пить? — спросил он. — О, как кстати! Меня сегодня ждёт голодная смерть. Не дайте же мне прежде умереть от жажды. Он скрылся в кустах, погрохатывая своим тихим смехом, и через минуту появился с двумя запотевшими бутылками. Открыл одну о другую изящным и верным — Господи! до чего же знакомым! — жестом и протянул ей. — Как это вам удалось — будто из холодильника! — Она сделала несколько глотков. Он молча наливал напиток в рот, одновременно глотая. Ей показалось это забавным, и она решила освоить новый способ употребления жидкостей. Но вышло только, что она чуть не захлебнулась, а холодный пузырящийся ручеёк из бутылки побежал по шее, животу и шипя исчез в песке. Отставив свою бутылку, он принялся слизывать сладкие капли с её груди. Холодный язык ласкал кожу, холодная ладонь легла на живот. Она откинула голову, снова сдаваясь ему, себе и тому, что решительно овладевало ими — что можно теперь только продолжить или прервать, но нельзя сделать вид, что этого не существует. Она возвращалась из небытия. Чей-то голос всё повторял, что так не бывает, так не бывает... А другой говорил: бывает, бывает... и будет ещё, будет... будет... Чьи-то губы лепили её лицо. Чьи-то руки обтягивали упругой кожей потерявшее границы тело, а под ней — под живой отзывчивой кожей — горячими волнами растекался густой тяжёлый мёд, пульсируя в висках, в гортани, в кончиках пальцев... С усилием подняв веки, она посмотрела ему в глаза. В них был уже не «огнь», а свет — ясный и тихий. Она потянулась губами к его губам. Они долго целовались, а потом лежали, прижавшись друг к другу. Без слов, без мыслей... почти без мыслей. Это грех? — думала она. Она знала, что грех, только не понимала — почему? Ведь им обоим так хорошо. Ведь каждому из них это было так нужно — да, и ей, и ему это было просто необходимо. Почему же тогда это — грех?.. Потом, решила она, всё потом... — Между прочим, я Лев, — сказал он. — Не слишком ли много совпадений? Я тоже лев. Он засмеялся. — Нет, в этом смысле я скорпион... и тигр. А Лев — это моё имя. Она растерянно посмотрела на него. — А я... я Анна. Лев улыбнулся: — Приятно было познакомиться. Они с хохотом катались по песку, одежде и не могли остановиться. «Приятно... было... познакомиться!» — повторяла она, и снова оба принимались смеяться, пока не затихли в полном изнеможении. Стоя в воде, они смывали друг с друга песок и траву. Что теперь? — думала она и гнала от себя этот назойливый вопрос. Ей хотелось, чтобы время остановилось. Навсегда. Здесь. Увещевания вроде: «знала, на что шла» и «как же насчёт — будь, что будет?» — помогали плохо. Заметив неладное, Лев повернул Анну лицом к себе. — Ау-у? — Он дождался, когда она поднимет голову. — Что-то не так? — Всё так. — Она кисло улыбнулась. — Я есть хочу. — Тогда едем? — Едем. Но вместо этого они обнялись. Через некоторое время Лев сказал: — А не перейти ли нам на «ты»? Предлагаю выпить на брудершафт. Анна рассмеялась: — Какой вы старомодный... Мне это нравится. Он поднял бутылки. Они чокнулись горлышками, переплели руки и сделали по глотку. Поцеловались раз, другой. Третий поцелуй грозил затянуться надолго... Анна вырвалась со смехом: — Я сейчас умру от голода! — Но вдруг осеклась и произнесла шёпотом: — Чш-ш-ш... Слышите?.. — Что?.. Нет. — Ну же! Раскатисто квакнула лягушка где-то очень близко. Ей ответила другая. — Слышишь? — Н-нет... Что я должен услышать? — Лягушки! Две ближних снова коротко переквакнулись. Издали отозвалась ещё одна. Ещё... потом ещё. Они стояли, замерев, и слушали нарастающую лавину лягушачьей какофонии. Трудно было представить, сколько ртов издают эти раскатистые звуки. Как же терпеливо они ждали первого сигнала, что теперь, словно с цепи сорвавшись, пытаются перекричать друг друга. — Солнце село, однако, — сказал Лев. — Думаете? — Так говорят... Они вышли к машине. Та была похожа на готового к взлёту жука: оба капота и дверцы были распахнуты настежь. Лев взял Анну за руку, подвёл к багажнику и вложил её ладонь под крышку какого-то короба. — Ой! — обрадовалась Анна. — Холодильник... А там случайно не завалялось ма-аленького кусочка сыра? — Она выразительно сглотнула. — Увы. — Лев провёл ладонью по её щеке. А её снова посетило чувство, что всё это уже было. И снова внутри тупо заныло. Они выбрались из леса. Смеркалось, но жара не спадала. Густая синева с первыми робкими звёздами настойчиво теснила остатки подсвеченной оранжевым лазури за лес, за дорогу, за горизонт. Лев потянулся к кнопке приёмника, но остановился и посмотрел на Анну вопросительно: — М-м-м? — Угу, — кивнула она. «Сэйл эвэй...» — запел Ричи Блэкмор... или Ковердэйл? Как давно это было, я уже не помню. А вслух сказала: — Когда-то давно у меня в крови обнаружили вместо красных кровяных телец тёмно-пурпурные. Лев засмеялся: — Не может быть! У меня тоже. Он взял Аннину ладонь, крепко прижал к своим губам и положил себе на колено. Он поигрывал её пальцами, которые казались детскими в его большой руке. Его губы были плотно сжаты, а глаза искрились в тусклом зеленоватом свете приборов. Что он думает обо мне: искательница приключений? чья-то шаловливая жена?.. Нет, почему-то ей казалось, что он не может так думать. Она гнала мысли о том, кто он, и что будет завтра, а в голове неожиданно строчка за строчкой родилось: Твои глаза — как два распахнутых окна в зелёный день, где трав подкошенных медвяная волна и стога сень, где связь времён тонка, как паутины нить, и запах гроз, где можем вместе мы с тобою быть, а можем — врозь... Я не хочу врозь! не хочу врозь... Но тут же опомнилась: стихи! У неё только что родились стихи! Не может быть!.. — Так где мы обедаем? — Лев глянул на Анну. — Главный Проспект, сорок шесть, — сообщила она. — Что у нас там? Пятьдесят два — концертный зал. Сорок шесть... Жилые дома, гастроном... В гастрономе бар... Нет! Никаких баров! Ресторан, только ресторан. — Он снова посмотрел на Анну. — В доме сорок шесть по Главному Проспекту, — начала она усталым голосом, — на четвёртом этаже стоит стол, накрытый на три персоны. Если вас не устроит меню, я сдаюсь, и мы идём, куда прикажете. — М-м-м... Меню мне нравится уже тем, что оно есть... Наш брат-холостяк — народ непривередливый... Только одно ма-аленькое условие, угу? — Он снова поцеловал ладонь Анны. — К вашему столу мы сделаем небольшое приношение от нашего стола. Идёт? — Идёт. Настроение резко поднялось, надо было это как-то скрыть. Зачем?! — спохватилась она. Не лучше ли ответить признанием на признание?.. После, решила Анна, чего спешить? Она почувствовала укол совести, но справилась с ним. ......................................................................... 1 2 3 4 5 6 7 | 
