ЖАРКИЙ АВГУСТ Из книги «Я живу» Повесть. На втором этаже зала ожидания почти пусто и почти прохладно. Возможно, эту иллюзию создают прозрачная стена с видом на лётное поле и белый мрамор пола и колонн. Снизу доносится шум — обычный вокзальный шум: скрип багажных тележек, голоса, детский плач. Время от времени всё это прерывается мелодичным пиликаньем динамика и следующими за ним объявлениями о прилёте или отлёте, задержке или отмене рейса, потере или находке. Она стоит, прислонившись спиной к колонне, и рассеянно наблюдает происходящую за двойным стеклом безмолвную размеренную жизнь. Это похоже на мистерию, подчинённую своим строгим законам, совершенно независимым от мира людей — она завораживает, гипнотизирует. И тогда наступает беспамятство, бесчувствие, почти транс: нет ничего вокруг, нет ничего внутри... По полю — от края и до края — разлито тягучее студенистое марево. Оно лениво колышется, мерцая позолоченной поверхностью, и кажется вполне безобидным, пока не пролетит над ним какая-нибудь беспечная серебристая птица с замысловатым опереньем по бокам и хвосту — тогда вверх взметаются жадные жаркие языки, облизывая брюхо и хватая за лапы. Бедняжка, увязнув в огнедышащем киселе, обречённо отползает на край поля и исторгает из себя кучку тараканов, которых тут же поглощает вовремя подползший червяк. Находятся и смельчаки, рискнувшие вырваться из адского плена. Они мучительно, но настойчиво преодолевают враждебное пространство, разрывают ненавистные путы и взмывают, наконец, ввысь. Победно покачивая крыльями, отряхивая с них остатки клейкого рыжего пламени, свободные и гордые, они стремительно уносятся в спасительную синеву — туда, где рай, где минус пятьдесят пять по Цельсию... Да, подумала она, возвращаясь к действительности, рай — это именно минус пятьдесят пять по Цельсию. Колонна давно нагрелась под её спиной, но перейти к соседней лень. К тому же, это спасает ненадолго. А вот белый пол, похожий на закатанный коньками лёд, искушает обещанием настоящей прохлады, зовёт прижаться к нему всем телом... Словно в ответ на эти её мысли мимо ног проползла широченная швабра с мокрой тряпкой наперевес, толкаемая худенькой старушкой в униформе с надписью АЭРОПОРТ на спине. Перспектива быть стёртой и выжатой в ведро неожиданно рассмешила. Чтобы не показаться спятившей, она прижала пальцы к вискам и укрылась за ладонями. И сразу почувствовала, что что-то... что-то не так, что-то происходит... или произошло... В этот момент над ухом раздались первые ноты марша А-ля-турка и спугнули неопознанное ощущение, неоформившуюся мысль. Размазанное по залу многократным эхом сообщение сводилось к тому, что рейс номер такой-то ни опаздывать на три обещанных часа, ни просто вылетать в ближайшие сутки не намерен. В переводе на обстоятельства жизни это означало, что ей, как минимум, ещё трижды предстоит проделать путь с полсотни кэ мэ в жарких объятиях велюрового кресла с задраенными наглухо — не иначе, как в преддверии грядущей зимы — окнами, рядом с какой-нибудь толстой тёткой, которой «дует в голову» из единственного открытого в потолке люка... Приятная перспектива, нечего сказать. Глянув на стекло с раздвоенным отражением электронных часов и мысленно перевернув зелёные цифры, она обнаружила, что ровно две минуты назад в сторону её дома отправился очередной экспресс, и что до следующего остаётся всего-то ничего — без малого три четверти часа. Еще один милый сюрприз... Вот так и постигаешь истину о том, как же широка страна моя родная, на собственной... Каких-то двести десять минут лёту от пункта А до пункта Б, но при этом в одном из них «прозрачное небо над нами» и «надо мною лишь солнце палящее светит», а в другом — «неблагоприятные метеоусловия». Не исключено даже обледенение взлётной полосы... И хоть в этом смешного было ещё меньше, ей снова пришлось прикрыться ладонью. И опять смутный призрак каких-то перемен дал знать о себе лёгким адреналиновым ударом. Вероятно, и беспричинный смех, и непонятные реакции — результат каких-то физико-химических процессов в организме, вызванных небывалой жарой... Это предположение несколько успокоило. Она оторвалась от колонны, развернулась на каблуках и направилась к лестнице. Сделав несколько шагов и едва не наступив на чьи-то светлые замшевые мокасины, остановилась, подняла голову и оказалась лицом к лицу с высоким худощавым очень загорелым мужчиной. Он стоял, слегка ссутулившись, одна рука в заднем кармане узких вельветовых джинсов, другая придерживает перекинутый через плечо такой же пиджак. Похоже, он здесь не одну минуту и тоже, небось, насочинял кучу всякой белиберды про огненный кисель и серебряных птиц... — Простите... — сказала она, и прикусила губу в попытке сохранить на лице подобающее женщине её лет благопристойное выражение. — Понимаю, — улыбнулся мужчина. У него был низкий глубокий голос. — Простите... жара... — Она всё ещё не вполне справилась с собой и потирала пальцем то лоб, то переносицу. Он улыбнулся одними глазами. Она продолжала стоять перед незнакомцем, словно прикидывая, с какой стороны его лучше обойти. — Похоже, мы ждём с Вами один и тот же рейс, — сказал он. — И, похоже, не дождёмся. — Вы очень огорчены? — Я?.. Да, — ответила она, прислушалась к себе и, не обнаружив и тени огорчения, засмеялась. — Неужели не заметно? — Ещё как заметно, — улыбнулся мужчина. — Вас не утешит стаканчик чего-нибудь холодного? — Можно попробовать. Только... — Она повернулась и посмотрела на часы. — Не опоздать бы на следующий экспресс. — Положитесь на меня. И она, не задумываясь, положилась. Они направились к стойке бара. — Шампанское? — спросил он. — Боюсь, для шампанского я слишком голодна. — А как насчёт обеда? — Не люблю вокзальные рестораны. — А невокзальные? — М-м-м... — задумалась она. — Давайте выпьем фанты и обсудим варианты... Ой, простите, не хотела... само выскочило... — Она снова стала потирать виски в борьбе с лицевыми судорогами, которые начинали уже озадачивать. Он посмотрел на неё понимающе. Они сидели друг против друга и потягивали пузырящийся ярко-жёлтый напиток. Его ставшая совсем тёмной в сумраке бара рука играла высоким стаканом в испарине, размазывая по пластику стола влажное пятно. Красивая мужская рука: костистое запястье, покрытое выгоревшей растительностью, набухшие вены, большая ладонь, крупные длинные пальцы. Надёжная рука... И, наверняка, нежная. От этой мысли внутри словно покачнулось — да так, что боль, возникшая одновременно с догадкой, осталась почти незамеченной. — Так что насчёт обеда?.. Я не слишком назойлив? Ей нравился его голос. И манера после каждой фразы поджимать губы, словно он боялся произнести что-то лишнее или незначительное. — Нет, не слишком... — сказала она, но, осознав двусмысленность своего ответа, прикрыла лицо и безнадёжно замотала головой. — Это поощрение к дальнейшим домогательствам? — улыбнулся он. — Тогда приглашаю Вас пообедать. В невокзальный ресторан. — Дайте мне немного времени на раздумья. — она глянула на него, словно ища пощады. — Ну что ж, прекрасно. — И он отпил из стакана, чуть дольше задержав взгляд на её лице. Он заметил, как дрогнули веки. Он мог предположить всё, что угодно. А она подумала, что так не бывает. Она опустила взгляд, скользнув по гладко выбритому подбородку, шее... Распахнутый ворот лёгкой рубашки, глубокая впадина между ключиц. Тёмная кожа цвета крепкого кофе со сливками... — и с сахаром, добавила бы она — покрыта густо, как и запястья, выгоревшими золотистыми волосами. Зрелище бередило, вызывая непонятные ощущения: нечто среднее между удивлением и испугом, растерянностью и виной. Ощущения, меньше всего похожие на волнение, возникающее в душе женщины при взгляде на мужчину, всеми своими качествами отвечающего тому единственному образу-эталону, который запечатлён по воле Творца на тайных страницах каждой души — в глубинах подсознания, сказал бы понимающий в таких делах. Ощущения и вправду были странными. Даже если не говорить о том, что мир для неё уже давно перестал делиться на мужчин и женщин. Для неё мир уже давно просто перестал. Перестал быть. Перестал быть замечаемым. Вот только жара... Конечно, он тоже разглядывает её. Пусть. Да, не красавица. Разве что волосы — густые и рыжие, до сих пор ни разу не крашенные. Да фигура — всё ещё стройная, спортивная... В своё время интуиция формирующейся женщины подсказала, что красота формы — вещь весьма относительная и, не будучи наполнена содержанием, ничем не примечательней пустоты. Жизненный опыт перевёл эту мысль в разряд непреложных истин. Она выбирала содержание. Да, немолода. Хотя... что такое — молода, не молода? Вчера ей было девяносто восемь... Стоп! Это было ещё полчаса назад. А сейчас... сейчас ей не больше двадцати пяти. Что же это всё-таки происходит?.. Как бы то ни было, хороший вкус и чувство стиля — категории вневозрастные, и в свои тридцать девять она в полном порядке — от ногтей и до духов. Её визави тоже не лыком шит. В смысле вкуса и стиля. Возможно, эта заслуга принадлежит не ему: ведь мужчина — лицо его женщины. В таком случае, его женщине — пять. Можно даже пять с плюсом: так тонко подобрать цвет костюма и рубашки к цвету волос и кожи... и даже глаз!.. Вероятность наличия женщины в жизни данного конкретного мужчины лёгкой тенью скользнула по её душе, и та дрогнула. Тень... Душа... Для наличия тени необходим свет. Чтобы дрогнула душа, она должна быть... Непонятное состояние никак не удавалось ухватить — оно вспархивало, словно бабочка из-под пальцев, вот-вот готовых сомкнуться на чутких крыльях. Улучи она минутку для раздумий — можно было бы разобраться: и откуда этот беспричинный смех, и почему она, против своего обыкновения, так легко вступила в отношения с незнакомым мужчиной, почему так жадно ловит его скупые слова — только бы услышать этот голос, вглядывается в глаза с лёгким прищуром, словно укрывающим то, чего не должны видеть другие... Нет, у неё не хватит терпения дождаться, когда эта мимолётность потеряет, наконец, бдительность. — Я отлучусь, — сказала она, оставив недопитый стакан. В большом зеркале она увидела отражение и не сразу поняла, что это она. Это — она. Такая, какой была когда-то: со смешинкой в глазах, готовая проказничать и дурачиться, только дай волю, обожающая джинсы с майками и развевающиеся волосы... И тут же почувствовала боль... Нет, скорее, эхо её — отдалённое и глухое. Так болит зашитая врачом и давно зажившая рана, если на неё надавить посильнее: какой-нибудь нерв да остался нарушенным — она помнит, как принималась теребить шрам на разбитом в детстве подбородке, чтобы сосредоточиться. Отзвук далёкой муки поставил всё на свои места, чуть затуманив блеск глаз. Отстегнув заколки, она провела расчёской по волосам и вернулась за столик. Из-под густых бровей улыбались продолговатые зелёные глаза, и ей показалось, что они обрадовались её возвращению. И ещё ей показалось, что она тоже обрадовалась им. ........................................................................ 1 2 3 4 5 6 7 «Ночное такси». Наброски к киносценарию. Рассказы | 
